Толкаюсь языком в его рот, обхватив ногами его торс. И Крапивин все же сдается, отвечая на мой поцелуй, сжав ладонями ягодицы. Хорошо. Блин, как же хорошо! Оторвавшись от его губ, я все же произношу:
— Ты знал о том, что планируется мое похищение, мог отомстить предполагаемому обидчику, разрушившему, по твоей версии, жизнь твоей семьи, дав этому случиться. Но ты этого не сделал. И если бы не ты, получается, я попала бы к какому-то мерзкому мудаку Горелкину. Так? Ты, получается, мой спаситель, что ли, а Крапивин?
— Не так. Во-первых, Горелов. Это он, кстати, когда-то заказал моего отца. Они втроем были сначала что-то типа друзей, потом наоборот, — охренеть. — Я сделал это, чтобы насолить твоему отцу, чтобы он мучился в неведении, а не потому что думал о тебе.
— Ты сейчас такой момент испортил.
— А надо было сказать, что я влюбился в тебя вот прям с первого удара в яйца, когда ты залезла ко мне в дом? О, да, это было бы романтично. Будем считать, что так и есть. Сейчас я прям ощущаю аналогичные впечатления.
— Ты о чем?
— О содержимом моих трусов. И в обоих случая, ты являешься виновником моих скорбящих яиц то от удара, то от холода, — из меня непроизвольно вырывается смех.
— Ой, бедненький мой, скукожились наши яички? Это ж, получается, и писечка не встанет?
— Писечка?
— Ой, писюнчик, разумеется.
— Писюнчик?
— Забыла, какой-то ты заколебушек. Конечно же…писюнище! Корневище!
— Вовремя закрытый рот — залог успешных отношений.
— И не гово…
Договорить я не успеваю, Крапивин затыкает мне рот поцелуем, крепче сжимая ягодицы и несет на выход к берегу.
Я думала, было холодно в воде. Да фиг там. Стоило нам только выйти на сушу, как я моментально замерзаю в два раза сильнее. Совершенно незаметный до этого ветер, сейчас обдает кожу лютым холодом. И если бы не мое прижатое тело к Крапивину, я бы замерзла еще сильнее. Он несет меня аккурат до палатки, ставит рядом на траву и заталкивает внутрь под Тишин внезапно возникший лай. Сам же куда-то уходит.
Сейчас я пожалуй жалею, что не послушалась его и залезла в холодную воду. Зуб на зуб не попадает. И ступни. Они реально задубели.
Я не успеваю даже подумать о том, как можно согреться в таких условиях, Крапивин кидает рядом со мной свою сумку и залезает в палатку, одарив меня взглядом, не сулящим ничего хорошего.
— То есть, если бы я сейчас не пришел, ты бы и дальше сидела в мокром белье? Давай, снимай.
Пока я неуклюже пытаюсь справиться с застежкой лифчика, упорно не поддающейся моим рукам, Крапивин достает из сумки полотенце.
— Горе ты мое, — в любом другом случае, я бы обиделась на это «горе», но «мое» перекрывает все.