В его голосе проступила та самая капризная, детская интонация, которой он всегда пользовался, когда хотел переложить на меня ответственность за свои промахи. Валентин не был бытовым инвалидом в прямом смысле этого слова - он умел гладить стрелки на брюках и готовить идеальный кофе. Но он был психологическим иждивенцем. Все эти двадцать пять лет я служила для него мягким буфером, защищающим его хрупкий эгоизм от любых житейских сквозняков. Стоило этому буферу исчезнуть, как его глянцевая жизнь рассыпалась при первом же столкновении с реальностью.

- Чужие люди не пытаются открыть чужую дверь, Валя, - я сделала шаг вперед, деревянная трость из рябины, которую вырубил для меня Слава, глухо стукнула по заледенелой дорожке. - Ты оставил свои ключи на комоде. Сам. Собрал чемоданы и ушел к Инге за эстетикой и молодостью. Что случилось с твоим пластиковым раем?

Валентин нервно сглотнул, бросая испуганный взгляд через мое плечо на молчаливую фигуру Славы. Лесинспектор продолжал стоять у забора, не двигаясь, но в его спокойной позе читалась такая железобетонная уверенность, что Валентин невольно съежился, плотнее запахивая полы пальто.

- Ты ведь знаешь, Круглый выставил меня из ателье еще тогда... - прошептал он, и в его голосе звякнула настоящая, неприкрытая обида. - Я думал, мы выкрутимся за счет контракта с Эдуардом на эти его интерьеры. Я надеялся до последнего. Но вчера вечером всё рухнуло. Инга приехала из леса вся в грязи, злая, ее проводник бросил на болоте... Она узнала, что проект сорван, а чертежей Бороздова ей не видать. И устроила мне жуткий скандал. Закричала, что я никчемный старик на пенсии, у которого остался только его нафталин и опилки.

Он сделал глубокий вдох, его плечи мелко затряслись под шерстяным пальто.

- Она наняла грузчиков, Анфиса. Они просто покидали мои вещи в чемоданы и выставили их на лестничную клетку. Инга даже дверь мне не открыла, когда я пытался поговорить. Я провел ночь на вокзале, ждал первый автобус до Лесных Ключей... Мои заготовки, те самые уникальные срезы дуба, которые я собирал годами в мастерской, она велела выбросить в мусоропровод. Назвала это старыми дровами!

Я слушала его сбивчивую исповедь, и внутри меня не шевелилось ровным счетом ничего. Ни злости, ни торжества, ни желания обнять его и сказать, что всё будет хорошо. Передо мной стоял чужой, глубоко несчастный пожилой человек, который так отчаянно пытался убежать от собственного возраста, что в итоге потерял всё. Он променял теплоту нашего дома на сверкающую витрину, а когда витрина разбилась, осколки безжалостно изрезали его самого. Его измена была не великой любовью, а банальной, трусливой глупостью, за которую теперь приходилось платить полную цену.