Я сделала два шага к калитке и замерла.

Дорожка к дому, которую я обычно выметала до последней соринки, сейчас была покрыта тонким слоем примятой хвои и застывшей грязи. Наш старый кирпичный дом выглядел строгим и холодным под бледным ноябрьским солнцем. На застекленном балконе второго этажа соседнего дома шевельнулась занавеска - Любовь Семеновна, местная сплетница, наверняка уже прильнула к стеклу, фиксируя мое возвращение на грязном внедорожнике. Раньше я бы поморщилась, представив, как завтра в регистратуре будут обсуждать мой внешний вид. Но сейчас эта мысль скользнула мимо, не задев ни одного нерва.

На верхнем ступенчатом уступе моего выкрашенного крыльца стояли два оранжевых кожаных чемодана. Те самые, премиальной марки, которые я помогала Валентину выбирать прошлой осенью. На лакированных боках блестели мелкие, не успевшие растаять капли утреннего инея. Они смотрелись здесь чужеродно, как экзотические птицы, случайно залетевшие на таежную окраину.

А рядом с ними, ссутулившись на деревянной ступени, сидел сам Валентин.

Он услышал скрип калитки и медленно поднял голову. Мой медицинский взгляд, натренированный годами дежурств, мгновенно препарировал его состояние, отмечая клинические маркеры усталости. Никакого лощеного, светского эстета, которым он уходил неделю назад, больше не было. Пальто из дорогой тонкой шерсти было расстегнуто, воротник небрежно замялся с одной стороны, словно он долго лежал в машине или на жестком вокзальном сиденье. Седина на висках, которую он обычно укладывал с педантичностью хирурга, растрепалась и отросла, обнажив неухоженные корни. Под глазами залегли темные, почти угольные тени, а кожа приобрела тот самый сухой, землистый оттенок, который бывает у людей после затяжного невроза и бессонницы.

На его левом виске привычно и мелко билась синяя венка.

Я знала эту венку наизусть. Когда Валентин работал над сложной резьбой или когда у него не сходился чертеж фасада, она всегда начинала пульсировать вот так - часто и испуганно. Это был первый признак его скрытого гнева или паники. Тридцать лет назад я бы сразу побежала заваривать ему успокаивающий чай с мятой, тихонько прикрывая дверь в его мастерскую, чтобы не тревожить гения. Но сейчас я просто зафиксировала этот симптом равнодушным взглядом медсестры, оценивающей состояние очередного пациента в очереди на инъекцию.

Но он не выглядел нищим или опустившимся. Он был просто физически и эмоционально выпотрошен. В его руках не было грязного мешка - он держал в тонких пальцах дорогой кожаный чехол от смартфона, механически вертя его из стороны в сторону. Он попытался встать, его колени неловко хрустнули в сухой морозной тишине, пальто распахнулось, показав под ним мятую кашемировую водолазку.