Сложив колотые щепки шалашом в глубокой топке массивной кирпичной печи, я чиркнул спичкой. Запах серы на мгновение перебил густой аромат вековой пыли и старой смолы. Пламя неохотно лизнуло бересту, подымило, а затем с низким, утробным гулом втянулось в трубу. Печь, сложенная сто лет назад, оказалась с идеальной тягой. Кирпич начал медленно, неохотно прогреваться, выпаривая из своих пор вековой холод.

Я опустился на дощатый пол, привалившись спиной к теплой кладке. Поясница тут же с благодарностью отозвалась легким, тянущим расслаблением. Буран, заскочивший с нами внутрь и до этого тревожно бродивший по темным углам, подошел к огню. Умный пес тяжело вздохнул, облизал мокрый нос и свернулся плотным клубком у самого поддувала, закрыв глаза. За дикого волкособа снаружи я не переживал - зверь спал под мощными бревнами крыльца, куда не задувал ветер, а его густая шкура и химический наркоз позволят ему пережить бурю без последствий.

Сквозь приоткрытую чугунную дверцу падал неровный, пульсирующий оранжевый свет. Я перевел взгляд на Анфису.

В моей практике северного спасателя было много разных женщин. Обычно в условиях жесткого стресса, изоляции, холода и физической боли они вели себя предсказуемо. Кто-то впадал в глухую панику, кто-то начинал лихорадочно суетиться, требуя немедленных решений, кто-то просто садился и плакал, ожидая, что придет кто-то большой и сильный, чтобы всё исправить. Я снова вспомнил ту молодую дизайнершу в бежевом пальто. Она сломалась пополам от первой же серьезной трудности в тайге, превратившись в жалкий, беспомощный комок эгоизма.

Анфиса не суетилась. Она не жаловалась на пробирающий до костей мороз, не спрашивала испуганно, как мы выберемся отсюда завтра, и не ждала, пока я организую ей комфорт. Сидя на корточках возле наших рюкзаков, она деловито расстилала туристические пенки прямо на грязных половицах, ближе к источнику тепла.

Я смотрел, как в неровном свете пламени двигаются ее руки. На белой марле, туго стягивающей глубокие порезы от сланцевой породы, проступили свежие темные пятна сукровицы. Раны кровили после нашего тяжелого дневного перехода и возни с тяжелой дверью заимки. Каждое движение пальцев причиняло ей боль, она едва заметно морщилась, но продолжала раскладывать зимние спальники, действуя скупо и профессионально.

В этой женщине с растрепанными седыми волосами и перепачканным землей лицом было столько честного, настоящего достоинства, сколько я не видел за все свои годы работы с людьми. Я вспомнил, как она хладнокровно, без единой лишней эмоции, вколола мне обезболивающее в машине, когда я лежал полупарализованный от удара браконьера. Как она вела мой старый УАЗ с разорванными связками на ноге. Как сегодня утром она жестко осадила меня, не дав застрелить дикого стража заимки, и решила проблему умом.