«Прости меня за эту ложь, девочка, — думал я, чувствуя, как она постепенно расслабляется в моих объятиях, засыпая от избытка эмоций и вина. — Но я обещаю тебе: завтра Макар Лукьянов поймет, что такое настоящий крах. Я выверну его жизнь наизнанку так же, как он вывернул твою. И когда осядет пыль от этой битвы, я сделаю так, чтобы ты никогда больше не считала копейки на хлеб. Даже если мне придется скупить для тебя весь этот город».
Костер окончательно погас. Холод начал подбираться к нам, окутывая ноги серым туманом. Я осторожно поднял Есению на руки — она была легкой, как пушинка, почти невесомой в своем бирюзовом шелке, скрытом под пледом.
Я нес ее к дому, чувствуя себя не лжецом, а стражем, который несет свое самое ценное сокровище. Хромота? О ней я забыл окончательно. Мое тело пело, наполненное яростной, созидательной силой.
Завтра начнется война. А сегодня… сегодня я буду просто Степаном, который уложит свою женщину спать и будет охранять ее сон до самого рассвета.
Уложив Есению в ее комнате, я вернулся в гостиную и вытащил из-под подушки ее старый шарф. Тот самый, который я «украл» днем. Я прижал его к лицу, вдыхая ее запах, и в этот момент на мой телефон пришло сообщение от Ильи Борисыча:
«Стефан Андреевич, мы нашли зацепку. У Лукьянова в автосалоне двойная бухгалтерия. Завтра к десяти утра у нас будут доказательства, которые отправят его за решетку, если он не подпишет отказ от квартиры добровольно. Жду вашей отмашки».
Я посмотрел на закрытую дверь спальни Есении.
— Отмашка дана, — прошептал я в пустоту. — Рвите его.
Сердце колотилось в ребра так настойчиво, что казалось, его дробь слышна даже сквозь толстые бревна сруба. Я открыла глаза в семь утра, хотя будильник должен был прозвенеть только через полчаса. В каморке стояла густая, сизая предутренняя мгла, и только тонкая полоска света от уличного фонаря пробивалась сквозь щель в занавесках, ложась на спинку стула.
Там, на вешалке, ждало оно. Бирюзовое платье. Мои доспехи. Мой щит от унижения, которое готовил для меня Макар.
Я села на кровати, обхватив плечи руками. Зуб на зуб не попадал — за ночь дом выстыл, а может, это меня бил нервный озноб. Сегодня. Сегодня я должна войти в зал суда и посмотреть в глаза человеку, который двадцать лет спал на соседней подушке, а потом решил, что я — старый хлам, подлежащий утилизации.
Мне было страшно. Не за квартиру — Илья Борисович вчера влил в меня столько юридической уверенности, что её хватило бы на целый полк. Я боялась другого. Боялась, что при виде Макара, при звуке его самоуверенного, чуть капризного голоса, я снова превращусь в ту серую, покорную Есю, которая привыкла извиняться за само своё существование.