Это была массивная керамическая пивная кружка, тяжелая, с толстой ручкой.
Я увидела замах. Резкий, короткий, профессиональный.
Времени испугаться не было. Я просто замерла.
Вжух.
Тяжелый предмет рассек воздух с низким гулом.
Кружка пролетела через всю комнату. Не в меня.
Она врезалась в деревянный косяк окна, ровно в сантиметре от моей головы.
Бам!
Звон разбивающейся керамики оглушил.
Осколки брызнули во все стороны, как шрапнель. Острый кусок керамики оцарапал мне щеку. Другой запутался в волосах.
На стену плеснуло темное пятно — остатки холодного чая или кофе.
Я стояла, не шевелясь. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Если бы я дернулась влево — этот «снаряд» раздробил бы мне висок.
В комнате повисла тишина, еще более страшная, чем раньше.
Стефан тяжело дышал. Он полупривстал в кресле, опираясь на здоровую руку, его лицо побагровело. Вены на шее вздулись. Видно было, что каждое движение причиняет ему адскую боль, но ярость была сильнее боли.
— Ты глухая⁈ — заорал он так, что, казалось, с потолка посыплется штукатурка. — Я сказал — пошли все вон! Убирайся отсюда, пока я тебя не пришиб!
Я медленно подняла руку и коснулась щеки. На пальцах осталась капелька крови.
Посмотрела на кровь. Потом перевела взгляд на него.
Странно, но страх исчез. Вместо него пришла холодная, злая ясность. Та самая, с которой я выносила утки за Макаром, когда он материл меня от боли.
Этот мужик не хотел меня убить. Если бы хотел — попал бы. Он бывший военный, снайпер или кто там… Он просто пугал. Проверял границы.
Ну что ж. Проверил.
Я медленно отряхнула осколки с плеч. Смахнула керамическую крошку с волос.
И посмотрела ему прямо в глаза — глубоко посаженные, темные, горящие ненавистью глаза раненого зверя.
— Мимо, — спокойно сказала я. — Прицел сбит, Стефан Андреевич. Будем лечить.
И, не давая ему опомниться, я нагнулась, подняла с пола самый крупный осколок кружки и демонстративно положила его на стол.
— А посуду бить — это к счастью. Раздевайтесь. Давление мерить буду.
Укрощение строптивого
В комнате повисла тишина, но она не была пустой. Она была наэлектризована, гудела, как высоковольтные провода перед коротким замыканием. Где-то у плинтуса еще подрагивал последний осколок разбитой кружки, издавая еле слышный звон.
Я смотрела на этот осколок. Белая керамика с острым, как бритва, краем. Если бы он пролетел на пять сантиметров левее, Давиду пришлось бы искать не нового реабилитолога, а следователя.
Стефан в кресле тяжело дышал. Его грудная клетка ходила ходуном под грязной, растянутой футболкой. Он ждал. Ждал визга, слез, топота убегающих ног — всего того, чем обычно заканчивались его «представления» для персонала. Он был уверен, что победил.