— Скажешь, что это твой старый должник. Или стажер, которому нужна практика в громком деле. Придумай что-нибудь, ты же мастер сказок. Главное — она не должна знать, что за этим стою я. Для нее я — Степан, сослуживец, которому она мажет спину маслом. Понял?
— Понял. Аделина… та девица, к которой ушел муж. С ней что делать?
Я криво усмехнулся, вспоминая вчерашний рассказ Есении.
— Оставь ее Макару. Это будет его главным наказанием. Когда у него закончатся деньги, она сожрет его быстрее, чем он успеет сказать «прости».
Я замолчал, глядя на дверь дома. Там, за массивным деревом, спала женщина, которая за одну ночь перевернула мой мир. Женщина, которая не побоялась моей тьмы.
— И еще, Давид, — добавил я тише, но так, что мой голос приобрел опасную вибрацию. — Проследи, чтобы в «Фениксе» на нее дышать боялись. Если хоть одна медсестра или администратор позволит себе косой взгляд в ее сторону из-за ее сапог или куртки… если я услышу хоть одно слово о субординации…
— Стефан, успокойся. Она здесь на особом счету.
— Нет, Давид. С этого момента она не просто на особом счету. Она под моей защитой. Личной. Если с ее головы упадет хоть один волос, или если этот Макар попробует к ней приблизиться — я превращу твой элитный санаторий в пепелище, а потом куплю его руины за рубль. Надеюсь, мы друг друга услышали.
— Услышали, — серьезно ответил Давид. — Я всё сделаю. Отдыхай, Стефан. Кажется, ты наконец-то нашел свою реабилитацию.
Я нажал отбой и спрятал телефон.
На душе было странно легко. Я больше не был «раненым медведем». Я снова был хищником, вышедшим на тропу войны. И эта война мне чертовски нравилась.
Я вернулся в комнату. Есения всё так же спала, но теперь ее лицо было расслабленным, а губы тронула легкая, едва заметная улыбка. Видимо, ей снилось что-то хорошее.
Я сел в свое кресло, не сводя с нее глаз.
Спи, Еся. Твоя война закончена. Теперь воевать буду я.
И видит Бог, твой бывший муж очень скоро пожалеет о том дне, когда он решил, что ты — костыль, который можно выбросить. Потому что он еще не знает: теперь у этого «костыля» есть зубы. И эти зубы — мои.
Проснулась я от того, что солнечный луч, дерзкий и холодный, бесцеремонно впился мне в веки. Я зажмурилась, пытаясь спрятаться обратно в уютную темноту сна, но затекшая шея отозвалась резкой болью, заставив меня окончательно прийти в себя.
Я сидела в старом кресле. Попыталась выпрямиться, и кости отозвались сухим хрустом. Память возвращалась рывками, как кадры старой кинопленки: гроза, крик Стефана, жар его тела и тот отчаянный шепот, от которого у меня до сих пор щемило в груди.