Он хотел укусить «алчную бабу», которая пришла за его деньгами. Он хотел унизить прислугу.
А ударил живого человека.
Он увидел не «функцию», не «сиделку». Он увидел женщину, которой только что сделали очень, очень больно. И сделал это он. Просто так. Ради развлечения. Потому что ему самому было плохо.
Впервые за все это время его броня дала трещину. Не от моего массажа, а от моей боли.
Ему стало… гадко. Мерзко от самого себя. Как будто он пнул котенка.
Я все еще стояла к нему спиной, пытаясь справиться с собой.
И вдруг услышала шорох. Скрип кровати. Тяжелое дыхание.
Я замерла, ожидая новой колкости.
Но Стефан молчал.
Вместо слов я услышала ритмичный звук движения.
Шурх… Шурх…
Я медленно обернулась.
Стефан лежал на спине, глядя в потолок. Его лицо было каменным, челюсти сжаты так, что ходили желваки.
Он поднимал левую ногу. Сам.
Без помощи. Без моей команды.
Сгибал в колене, подтягивал к груди, морщась от боли, и выпрямлял обратно.
Раз. Два. Три.
Он делал упражнение.
Наши взгляды встретились.
В его глубоко посаженных глазах больше не было издевки. Там была мрачная, тяжелая серьезность. И что-то еще. Что-то похожее на неуклюжее, мужское извинение, которое никогда не будет произнесено вслух.
— Десять, — хрипло отсчитал он. — Довольна?
— Вполне, — кивнула я, пряча дрожащие руки в карманы халата. — Переходим к растяжке.
Мы продолжили работу в тишине. Но это была уже другая тишина. В ней не было войны. В ней было странное, хрупкое перемирие двух раненых зверей, которые поняли, что кусать друг друга — бессмысленно. Больно обоим.
Когда дверь за Есенией закрылась, в комнате стало непривычно тихо. Обычно я ценил тишину. Я культивировал её, оберегал, как редкое растение, рыча на любого, кто смел нарушить мой покой. Но сегодня эта тишина ощущалась иначе. Она была не пустой, а выжидающей. Словно дом затаил дыхание, гадая, вернется ли эта странная женщина с ее командным голосом и горячими руками.
Я пошевелил плечами. Привычный скрежет в суставах, казалось, стал тише. Боль, мой верный спутник последних месяцев, отступила, спряталась в глубокие норы мышц, испугавшись напора этой валькирии в белом халате.
Она ушла на перерыв. Сказала: «Пойду подышу, пока вы перевариваете свою злость и газеты».
Дерзкая.
Я посмотрел на стопку «Коммерсанта», которую она читала мне битый час. Горло у нее, наверное, саднит. Голос под конец стал хриплым, но она не сбилась ни разу, даже когда я откровенно издевался над ее произношением.
Терпела.
Я с трудом, опираясь на подлокотники, поднялся из кресла. Ноги слушались плохо, но лучше, чем вчера. Вчера я бы полз до окна, а сегодня дошел. Шаркая, конечно, как столетний дед, но сам.