Стефан повернулся ко мне. Его лицо было совсем близко. Я видела каждую крапинку в его темных глазах, чувствовала запах морозной хвои, исходящий от его одежды.
— Спасибо за сегодня, Еся, — сказал он тихо. В его голосе не было привычного сарказма. — Я давно не чувствовал себя… живым. Думал, что я просто доживаю, как старый пень в этом лесу. Оказалось — нет.
Он поднял мою руку. Очень медленно, глядя мне прямо в глаза, он поднес мои пальцы к своим губам.
Его поцелуй был невесомым, но я почувствовала его каждой клеткой своего тела. Это не было дежурным жестом вежливости. Это был акт поклонения. Мужчина признавал во мне женщину, свою равную, свое сокровище.
— Завтра будет суд, — прошептал он, не отнимая губ от моей кожи. — Завтра будет война. Но сегодня… сегодня ты просто будь. Ладно?
Я не могла дышать. Сердце колотилось в горле, мешая вымолвить хоть слово. Я просто кивнула, чувствуя, как внутри рушится последняя стена моей обороны.
Макар, который сейчас наверняка сидел в своей новой «счастливой» жизни, внезапно стал для меня бесконечно далеким. Маленьким. Жалким.
Здесь, на этом скрипучем крыльце, в руках «чудовища», я впервые за сорок один год почувствовала себя по-настоящему ценной.
Стефан отпустил мою руку, открыл дверь и жестом пригласил войти.
Я переступила порог, зная: та Есения, которая вошла сюда три дня назад, умерла. И я не собиралась её оплакивать.
Уже лежа в своей комнате, я услышала, как в большой комнате Стефан кому-то звонит.
— Илья? — его голос снова стал ледяным. — Завтра в десять. Проследи, чтобы Макар Лукьянов не просто получил документы. Сделай так, чтобы он начал бояться собственной тени. Мы начинаем раздел имущества. С его души.
Я закрыла глаза, улыбаясь темноте. Мой «бедный пациент» готовил удар, от которого Макар уже не оправится. И мне впервые в жизни было его совсем не жаль.
Озеро ночью казалось провалом в иную реальность. Черная, неподвижная вода замерла, словно испугавшись собственного отражения, а звезды в ней были такими яркими и холодными, что чудилось — протяни руку, и обожжешь пальцы об ледяные искры. Воздух сделался колючим, пропитанным тонким ароматом первого инея и смолистой горечью сосен, которые обступили берег плотной, непроницаемой стеной.
Я возился у кромки воды, разводя небольшой костер. Тело слушалось удивительно хорошо. Если еще три дня назад каждое движение отзывалось в позвоночнике скрежетом ржавого железа, то теперь внутри жила странная, пружинистая легкость. Словно Есения своими руками не просто размяла мышцы, а заново пересобрала мой механизм, смазав его какой-то волшебной эссенцией жизни.