Я ушла в свою комнату, чувствуя, как внутри разливается тепло. Прайс-лист на жалость был закрыт. Начиналась совершенно другая бухгалтерия — бухгалтерия чувств, в которой я была готова стать абсолютным банкротом, если кредитором был этот человек.
За окном начал падать крупный, пушистый снег, укрывая следы прошлого белым, чистым саваном.
Я еще не знала, что пока я примериваю новые туфли, Макар в своей палате судорожно набирает номер Аделины с телефона, который он украл у санитарки.
— Адель, послушай! — хрипел он в трубку. — Еся сговорилась с владельцем «Феникса»! Это заговор! Они хотят меня уничтожить! Ты должна приехать, у меня есть план…
Он не знал, что Аделина в этот момент уже сидела в баре с «мажором» на красном спорткаре, и голос Макара для неё был лишь помехой в ритме модной музыки. Кольцо сжималось, но Макар всё еще верил, что он — игрок.
Потолок в палате номер триста двенадцать был идеально белым. Настолько безупречным, что за него не зацеплялся взгляд, и глаза соскальзывали в пустоту, как мои надежды на триумфальное возвращение в строй. В нос бил навязчивый запах стерильности — смесь озона, дорогого антисептика и чего-то еще, что я называл запахом больших проблем.
Я попытался пошевелить ногами. В коленях возникло слабое, едва уловимое покалывание, похожее на возню муравьев в старом пне, но ступни всё еще оставались чужими. Словно они принадлежали какому-то другому Макару, который не умел ходить, не умел продавать по пять «Крузаков» в месяц и не умел вызывать восторг у женщин.
— Ну же, — прохрипел я, впиваясь пальцами в край тонкого казенного одеяла. — Давай!
Ничего. Только легкий скрип функциональной кровати.
После операции прошло всего несколько часов, но мне казалось, что я лежу здесь целую вечность. Боль в спине, та самая, что заставила меня скулить на полу в прихожей, отступила. Хирург — холеный мужик с холодными руками — сказал, что мне повезло. «Своевременная декомпрессия», «сохранный потенциал». Слова, слова… Для него я был просто интересным случаем, для Тамары — объектом смены памперсов, а для Есении…
Я вспомнил её лицо там, в моей квартире.
Она стояла в дверях, и свет из подъезда превращал её в какое-то видение. Тот бирюзовый шелк, тот взгляд… Я не узнавал её. Моя Еська, которая годами носила одни и те же джинсы и пахла пирожками, вдруг превратилась в женщину, на которую я побоялся бы даже взглянуть в баре. От неё исходила сила. Холодная, злая сила, которая не имела ничего общего с той жертвенностью, которую я привык потреблять.
«Она просто играет, — убеждал я себя, глядя в белый потолок. — Надела маску. Нашла какого-то папика на Майбахе, чтобы уколоть меня побольнее. Но долго она не выдержит. Кому нужна сорокалетняя медсестра, когда кругом полно таких, как Аделина?»