И я купила лекарства. Все, что было в списке.
А сапоги заклеила дома суперклеем, надеясь, что они протянут еще сезон. И ходила потом неделю с мокрыми ногами, заработав цистит.
Я смотрела на чек.
12 ноября. 14:30.
В то самое время, когда я стояла в очереди в аптеке, хлюпая дырявым сапогом и выбирая между своим здоровьем и его комфортом…
Он был в ювелирном.
У него не болела спина настолько, чтобы не доехать до торгового центра.
Он взял деньги с нашего накопительного счета. С того самого счета, куда я откладывала каждую копейку «на черный день». И купил ей браслет.
Он подарил ей золото на деньги, которые я экономила на себе.
Он подарил ей украшение в тот день, когда я лечила его, забыв о себе.
— Тварь… — выдохнула я.
Слово сорвалось с губ непроизвольно.
Это было хуже, чем кофемашина. Хуже, чем фото в Инстаграме.
Это было воровство моей жизни. Он украл не деньги. Он украл мою заботу и переплавил её в побрякушку для любовницы.
Я сжала чек в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь до боли.
Воздуха не хватало. Комната поплыла перед глазами.
Я сползла с кровати на пол, прижалась спиной к тумбочке и завыла. Беззвучно, страшно, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Из груди рвался крик, но сил кричать не было.
Я сидела на полу в пустой спальне, в нарядном платье, которое теперь казалось саваном, сжимая в руке доказательство того, что я была для него не женой, не любимой, и даже не другом. Я была просто ресурсом. Бесплатным, удобным, возобновляемым ресурсом, из которого он выкачал всё до последней капли, чтобы влить в другую.
И в этот момент, глядя на смятый чек, я поняла одно: я не прощу.
Никогда.
Даже если он приползет на коленях, даже если будет умирать — я не прощу.
Что-то умерло во мне в эту минуту. Та добрая, всепрощающая Еся, которая клеила сапоги и варила бульоны, умерла.
А кто родился вместо неё — я еще не знала.
Я вдавил педаль газа в пол, чувствуя, как мощный мотор отзывается хищным рыком. Машина рванула вперед, разрезая мокрый ноябрьский асфальт. Мимо проносились фонари, превращаясь в размытые желтые полосы, похожие на трассирующие пули.
Свобода.
Это слово пульсировало в висках в такт тяжелым басам, которые я выкрутил на максимум. Обычно я слушал радио «Джаз» или какие-нибудь скучные новости бизнеса, потому что Есению раздражала громкая музыка — у нее, видите ли, мигрень после смены. Но сейчас в салоне гремел какой-то модный клубный трек, название которого я даже не знал. Кажется, Аделина ставила его пару раз.
Бум-бум-бум. Басы били по ушам, заглушая голос совести, который пытался что-то там вякнуть про двадцать лет брака и брошенную жену.