Он наклонился к моему лицу, шумно втянул воздух носом — в районе моей шеи и волос. И его лицо перекосило гримасой отвращения. Такой искренней, что мне захотелось содрать с себя кожу.
— Посмотри на себя, Еся, — прошептал он. — Ты хорошая баба. Хозяйственная. Удобная. Но я смотрю на тебя, и мне хочется выть от тоски.
— Макар…
— Ты пахнешь борщом и лекарствами, — припечатал он. Каждое слово падало как камень. — Этим чертовым финалгоном и старым жиром. Этот запах… он пропитал здесь всё. Стены, шторы, твою одежду, твою кожу. Я задыхаюсь здесь. А я еще жив, слышишь? Я еще мужик. Я хочу женщину, которая пахнет духами и сексом, а не аптекой и жалостью. Прощай.
Он развернулся и вышел в прихожую.
Я стояла, не в силах пошевелиться. В голове билась только одна мысль: «Я мыла руки. Я три раза мыла руки».
Хлопнула входная дверь. Звук был глухим и окончательным. Щелкнул замок — он закрыл дверь снаружи своим ключом.
Я осталась одна посреди идеально убранной гостиной. Свечи продолжали гореть, отражаясь в темном окне. Таймер на кухне звякнул — гусь был готов.
В квартире повисла тишина, нарушаемая только моим тяжелым, хриплым дыханием.
Я подняла руки и поднесла их к лицу.
Они пахли розмарином, дорогим мылом и… да. Едва уловимо, тонко, но отчетливо — лекарственной мазью. Запах боли, которую я забирала у других. Запах, который спас его. И за который он меня возненавидел.
Ноги подогнулись, и я медленно опустилась на пол, прямо в нарядном платье, прижимая ладони к лицу. Но слез не было. Было только ощущение, что из меня, как из пробитого воздушного шара, со свистом выходит жизнь.
Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене, и смотрела на дверь. В голове было пусто и гулко, как в оцинкованном ведре. Даже слезы высохли, оставив на щеках стягивающую, неприятную корку.
Сколько я так просидела? Минуту? Десять? Час? Время растянулось, превратилось в вязкую смолу.
В замке скрежетнул ключ.
Звук был тихим, металлическим, но в мертвой тишине квартиры он прогремел как выстрел. Меня подбросило. Сердце, которое, казалось, уже остановилось, вдруг заколотилось с бешеной скоростью, ударяясь о ребра.
Вернулся.
Господи, он вернулся!
Конечно. Ну конечно же. Это просто нервы. Кризис. Он дошел до машины, посидел, остыл и понял, что натворил. Нельзя же вот так — перечеркнуть двадцать лет жизни из-за какой-то глупой интрижки. Он сейчас войдет, извинится, мы сядем ужинать… Пусть гусь остыл, разогреем. Главное, что он здесь.
Я вскочила на ноги, торопливо отирая лицо ладонями, пытаясь придать себе хоть сколько-нибудь достойный вид. Поправила подол платья, который задрался, пока я сползала по стене.