Резкий бросок вперёд…а затем мы врезались в оледеневшие доски, которые хрустнули, но выдержали. Ида вскрикнула, я выругался. Тут было совершенно темно, сверху что-то посыпалось мне на голову, иней попал за шиворот.
— Дери меня совы!
Так тесно, что на секунду я испугался: неизвестный нам «друг», к кому мы отправились, давно коротает свой век в гробу.
Но, нет. Не гроб. Не настолько узко и пахнет скорее пылью. Сухой лавандой, книгами, а не древними мертвецами.
Я на что-то наступил, оно треснуло. Пальцы всё ещё немели от холода, с волос капали тающие льдинки. Ида застонала, когда задела больной рукой стенку, жалобно произнесла:
— Постой. Тут свет. Щель. Постой… — она приникла к ней глазом, пытаясь рассмотреть, что там. — Кажется, мы в шкафу. Жилая комната. Солнце. Мы не в Иле.
— Отойди-ка в сторону.
Девушка осторожно потеснилась, уронила с полки что-то, громко и мелодично звякнувшее. Я услышал, как она тихо вздохнула, стараясь дышать ровно и спокойно, не думать о том, что скажет владелец шкафа, когда увидит, какой разгром мы учинили.
Я саданул ногой в то, что счёл дверью. Та жалобно охнула. Ещё удар. И ещё! Дери меня совы, этот шкаф собрали на совесть. Я уже не церемонился, желая выбраться прежде, чем кто-то опомнится.
Наконец, дверь лопнула, вывалившись вместе со мной на оледеневший ковёр. Я, помянув сов, перевернулся, встал, протянул руку, чтобы помочь Иде выйти из шкафа, машинально сжал её пальцы, рассматривая книжные шкафы, накрытый фиолетовой тряпкой скелет гнилоеда, огромный глобус, занимавший четверть комнаты, и застывшего с кочергой для камина, вошедшего в комнату географии Фридриха, смотрящего на нашу парочку во все глаза.
— Доброго дня, риттер Раус, — нашёлся он, решив следовать привычному порядку вещей. — Ритесса Рефрейр. Я извещу госпожу о вашем появлении.
И тут я услышал полный бешенства голос Фрок:
— Каких сов здесь происходит⁈ Кто-нибудь из вас потрудится мне объяснить⁈
Со стороны казалось, что Тим Клеве страдает сразу от нескольких недугов: изжоги, мигрени и подагры. Вид у него был совершенно ему не свойственный — каменная скала дала трещину.
— Моё сердце истекает кровью, — произнёс Капитан, дымя трубкой. — Буквально разрывается.
По нему не очень-то было видно, что его тронула хоть капля страдания. Август был доволен жизнью, щурился в солнечном свете, падающем ему на глаза, ухмылялся и, полагаю, уже планировал, как проведёт этот вечер, а может и ночь. Унывать он не умел, а точнее не любил, полагаясь на принцип, что жизнь довольно коротка, чтобы предаваться хандре. И считал, что наше «приключение» прошло крайне успешно (если не думать о гибели Бёрхена).