— Ну, Медуница. Выбирай свой счастливый билет. Посмотрим, насколько Рут на нашей стороне.
Это озеро было самым большим из виденных мною. Бесконечное, похожее на море, без всякого намёка на противоположный берег. Впереди лишь нечёткий горизонт и почти лежащий на нём разжиревший, раздувшийся словно от выпитой крови, месяц. Сейчас он выглядел особенно отвратительно и отталкивающе.
Рут оказалась на нашей стороне, я угадал с портальным камнем и практически умер во время перемещения, так долго длился холод. Я ни разу не забирался настолько далеко от Шельфа так быстро. А потому следующий час расплачивался, трясясь от холода, корчась от боли в ушах и пытаясь остановить кровь, хлещущую из обеих ноздрей. Плащ Ларченкова стал настоящим спасением, сохраняя моё тепло.
Иды рядом не оказалось, что не удивительно, пускай меня и бросило на то же место, где несколькими днями раньше очутилась она. Я видел отпечатки её башмаков, оставившие раны в нежном лишайнике — и примерно понял направление.
Так я и добрался до озера.
Свинцово-розового, с блеском месяца на ломких волнах, дышащего холодом, пахнущего горечью незнакомых мне трав, обдающего мелкими брызгами. Существа на треугольных крыльях, с треугольными хвостами и треугольными головами, носились под водой, закладывая лихие виражи, дерясь друг с другом за бледных мучнистых рыбочервей, добытых со дна. Иногда кто-то из них проигрывал бой и тогда в воздухе сверкали рубиновые капли, а изломанные тела разбивались о камни или исчезали в глубине, в свою очередь становясь прокормом для рыбочервей.
Из озера вырастали четыре колонны, каждая не уступала размерами колокольне главного собора Рут. Их словно собрали из отшлифованного гематита, из бесконечного множества блестящих кусочков, поставленных друг на друга.
Под ногами хрустели ракушки. Здесь их были тысячи… сотни тысяч. Миллионы. Небольшие, плоские, мраморного цвета, с тонкой бордовой каймой, они плотным слоем покрывали берег. Волны накатывали на них, проникали, стремясь дальше, а потом, обессилев, досадливо шелестя, отступали, оставляя после себя розовую, зло шипящую пену, тающую на ветру.
А затем всё повторялось вновь.
Раз за разом. Из вечности в вечность, пока светит месяц.
Между ракушек сновали ядовито-зелёные мокрицы, прыгучие, суетящиеся, как только вода успевала схлынуть, охотящиеся за кусочками бурых водорослей и начинающие ярко светиться, стоило моим башмакам оказаться рядом с ними.
А ещё среди пены и раковин лежали мелкие кубические камушки, похожие на стальные: сглаженные прибоем, отполированные до блеска в течение сотен лет. Они сверкали, стоило лишь на них попасть свету месяца, и я поднял один, с удивлением разглядывая свое отражение. Пальцев коснулось едва ощутимое, неожиданное тепло.