Я посадила Женю на диван. Он сидел, болтая ногами, и разглядывал всё вокруг огромными глазами.
— Мам, а где папа?
— Скоро придёт.
— А моложеное?
— Женя.
Дверь открылась.
Он вошёл — и комната стала меньше, как это всегда бывает, когда он входит. На нём был сценический костюм — чёрный, другой, чем вчера, с серебряными цепями на груди и расстёгнутым воротом. Волосы зачёсаны назад, глаза подведены чёрным. TJ. Сценический бог. Чужой, далёкий, нереальный.
И в руках — три стаканчика мороженого. Ванильного.
Женя подскочил с дивана как пружина.
— ПАПА!
Он подбежал и врезался в его ноги на полной скорости, и Тэджун чуть не уронил мороженое, и присел, и Женя обхватил его за шею, и мороженое наклонилось опасно, и я подскочила и выхватила стаканчики, и Тэджун обнял Женю свободными руками — крепко, прижал к себе, уткнулся лицом в его макушку. На секунду. На две. Не дольше — потому что Женя уже выворачивался, потому что увидел мороженое.
— Моложеное!!! — вопль, от которого, наверное, содрогнулась аппаратура.
Я отдала ему стаканчик. Он вцепился в него обеими руками и начал есть с такой скоростью, что ванильные капли полетели во все стороны — на диван, на пол,.
Тэджун смотрел на него. Стоял на коленях на полу гримёрки — в сценическом костюме, — и смотрел, как его сын ест мороженое. И на его лице было выражение, которое не предназначалось для камер, для стадионов, для миллионов. Оно предназначалось для одного маленького мальчика с ванильным мороженым на носу.
Потом он поднял глаза на меня. И я увидела — под TJ, под всей этой бронёй — его. Того, который сегодня утром лежал на моей подушке и пах сном.
— Спасибо, — сказал он. Тихо, одними губами, так что Женя не услышал.
— За что?
— Что привезла его.
Я не ответила. Потому что в горле стоял ком, и если бы я попыталась заговорить — голос бы сломался.
В дверь постучали. Голос из-за двери — по-корейски, быстро: «Пять минут до выхода».
Тэджун поднялся. Посмотрел на Женю.
— Женя, — сказал он. — Папа сейчас пойдёт петь. Ты будешь смотреть отсюда, вот на этом экране. И мама будет с тобой. Хорошо?
Женя поднял голову от мороженого. Рот — в белых усах, щёки — в каплях, глаза — серьёзные.
— А можно мне с тобой?
— В следующий раз. Обещаю.
— Ты всё время обещаешь, — сказал Женя с такой взрослой интонацией, что я прикусила губу.
— И всё время выполняю, — ответил Тэджун. И наклонился, и поцеловал Женю в лоб — быстро, легко. Потом выпрямился, посмотрел на меня, и его рука коснулась моей — мимолётно, кончиками пальцев, как тогда, когда он поправлял бретельку.
И вышел.
Я села на диван рядом с Женей. Он доедал мороженое и смотрел на экран, где камера показывала сцену — пустую, залитую синим светом, с гигантским экраном и колонками.