А я — я думаю о другом взгляде. О тёмных глазах, подведённых чёрным, которые будут смотреть в зал с высоты гигантской сцены. И не увидят меня. Потому что в зале — восемьдесят тысяч. А я — одна. В первом ряду. С другим мужчиной.
Или увидят?
Я вышла на Пречистенку. Достала телефон. Набрала маме: «Буду через час. Всё хорошо».
Стёрла.
Набрала снова: «Буду через час. Двенадцатого я не еду в Питер».
Отправила.
Через двадцать секунд — звонок. Мамин номер. Я нажала «отклонить».
Через минуту — сообщение: «Ева. Ты с ума сошла».
Может быть. Может быть, я сошла с ума.
А может быть — я наконец пришла в себя.
Глава девятая
Мама стояла в коридоре, когда я открыла дверь. Не на кухне, не в комнате — в коридоре, как будто ждала. Руки сложены на груди, губы сжаты, глаза — красные. Она плакала. Пока меня не было — плакала, и я это увидела сразу, по припухшим векам, по следу от салфетки на скуле, который она не успела стереть.
— Мам…
— Не надо, — она подняла ладонь. — Не надо мне объяснять. Ты всё решила. Ты всегда всё решаешь сама, с четырнадцати лет — сама, и я…
— Мамулечка.
Она осеклась. Я так давно не называла её «мамулечка» — может быть, с Сахалина, может быть, раньше. Детское слово, мягкое, пахнущее блинами по субботам и мамиными духами.
Я поставила сумку на пол. Сняла кроссовки. Подошла к ней — близко, так что видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз, которых три года назад не было.
— Может быть, я сделала ошибку, — сказала я. — Может быть. Я не знаю. Но, мам… Мне двадцать два, и я три года живу так, как будто мне нечего терять. А мне есть что терять, и есть — куда идти. Это шоу, эти люди, этот рояль — мамулечка, я сегодня сыграла на Стейнвее. На настоящем концертном Стейнвее. И Мацуев — он стоял рядом, положил мне руку на плечо и сказал, что я могу играть в Карнеги-холле. Мацуев, мам. Мне. Сказал.
У неё дрогнул подбородок.
— Я как будто вылезла из-под камня, — прошептала я. — Как будто три года лежала под этим камнем и думала, что так и надо. Что это — моя жизнь. Четырнадцатая школа, «К Элизе», залипающая педаль. И вдруг кто-то поднял этот камень, а там — свет. И воздух. И музыка, мам. Настоящая музыка.
У меня сломался голос на последнем слове. И мама всхлипнула. Один раз, коротко, тихо, зажав рот ладонью. И я увидела, как у неё дрогнули плечи.
— Мамулечка, не обижайся. Пожалуйста. Не обижайся на меня.
Она обняла меня. Резко, сильно, двумя руками, прижав к себе так, что я услышала её сердце — быстрое, испуганное, горячее. И я обняла её — и мы стояли в коридоре и плакали.
— Я так боюсь за тебя, — прошептала она в мои волосы. — Так боюсь, Евуська. Ты не представляешь.