И не узнала себя.
Не потому что визажист сделала что-то невероятное. Не потому что платье стоило больше моей месячной зарплаты. А потому что из зеркала на меня смотрела женщина, которой я забыла, что могу быть. Высокая, бледная, с белыми кудрями и голубыми глазами, в белом платье на фоне серой стены — и она не была похожа на преподавательницу четырнадцатой музыкальной школы. Она была похожа на кого-то, кто имеет право сидеть в одном ряду с Мацуевым и Канторовым.
— Ого, — сказала Лика. — Вот теперь я понимаю, почему вас взяли.
Дверь студии открылась. Вошёл Дмитрий — в чёрной рубашке, с кофе в руке, на ходу говорящий кому-то по телефону. Увидел меня — и замолчал. Прямо на полуслове. Человек на том конце провода что-то спрашивал, а Дмитрий стоял в дверях и смотрел на меня, и кофе в его руке чуть накренился.
— Перезвоню, — сказал он в трубку и сбросил, не дослушав.
— Доброе утро, — сказала я.
— Добрый день, — он поправился на автомате, но голос был другим, чем вчера. Тише. Мягче. — Вы… Белый вам идёт.
— Спасибо.
Он кашлянул, отвёл взгляд, сделал глоток кофе. Продюсер федерального канала, человек, который работает с Мацуевым и Канторовым, — и вот он стоит в дверях и не может собраться с мыслями, потому что я надела белое платье.
В другой жизни мне бы это польстило. В этой — я почувствовала укол вины, острый и короткий, как булавка. Потому что этот мужчина — хороший. Настоящий. Он смотрит на меня и видит Еву Мадич, пианистку, мать, человека с красивыми глазами и печальной улыбкой. Он не знает, что за этой улыбкой — чёрный рояль в сеульском пентхаусе и мальчик, который говорит «четыле» вместо «четыре» и у которого скулы его отца.
Фотосессия длилась три часа. Сначала — одна, у рояля. Потом — с Ромашкиной, стройной женщиной лет сорока с острым лицом и цепким взглядом, которая пожала мне руку и сказала: «Я видела вашу запись с конкурса Шопена. Четвёртая баллада. У меня мурашки шли двенадцать минут подряд». Потом — групповое фото: Мацуев — огромный, громкий, с раскатистым смехом и ладонями размером с крышку рояля. Канторов — тихий, с мягкой улыбкой, почти не говоривший по-русски. Ромашкина — между ними, в чёрном, как восклицательный знак. И я — в белом, с краю, как вопросительный.
Фотограф командовал: «Ближе, ближе, смотрим в камеру, Ева — подбородок чуть выше, вот так, идеально». Мацуев положил мне руку на плечо — тяжёлую, тёплую — и наклонился:
— Валевская, да? С конкурса Шопена?
— Да.
— Я видел запись. Ноктюрн до-диез минор. Знаешь, что я подумал тогда?
— Что?
— Что если эта девочка не бросит — через десять лет она будет играть в Карнеги-холле.