И мы снова остались одни.
Тэджун посмотрел на меня поверх Жениной макушки. Мокрое лицо, усталые глаза, смазанная подводка. И в уголке его рта — тень улыбки, еле заметная, но настоящая.
— Джису, — сказал он. — Он всегда знает, когда нужно уйти.
— А ты, — сказала я. — Ты никогда этого не знаешь.
Он усмехнулся. Женя вздохнул во сне и крепче прижался к нему. За стеной — далёкий гул расходящегося стадиона, голоса, шаги.
А здесь — тишина. И мы. И наш сын, который спит на плече своего отца и шепчет «папа» сквозь сон.
Стук.
— Тэджун, — голос Джису, мягкий, извиняющийся. — Прости. Но Пак звонит третий раз. И журналисты из NHK уже уходят.
Тэджун закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.
— Одну минуту, — сказал он.
Осторожно, медленно, как человек, который разминирует бомбу, он переложил Женю с плеча мне на руки. Женя шевельнулся, нахмурился во сне, его пальцы разжались на рубашке и тут же нашли мою — вцепились, успокоились. Он вздохнул и снова провалился в сон.
Тэджун смотрел на нас. На меня — с его сыном на руках.
— Мне нужно идти, — сказал он.
— Я знаю.
— Я не хочу.
— Я знаю.
Он наклонился. Поцеловал Женю в лоб — быстро, невесомо. Потом — меня. В губы. Мягко, коротко, одним прикосновением, от которого у меня по позвоночнику прошла волна.
Он выпрямился. Провёл ладонью по волосам. Одёрнул рубашку. За три секунды — снова TJ. Маска на месте, плечи расправлены, подбородок вверх.
Открыл дверь. За ней — Джису, с виноватым лицом и телефоном в руке.
— Идём, — сказал Тэджун.
Дверь закрылась. Шаги — быстрые, уверенные — удалились по коридору.
Я стояла с Женей на руках. Он спал, горячий и тяжёлый, и его дыхание щекотало мне шею. На столе — три стаканчика от мороженого. На экране — пустая сцена, залитая синим светом, и пустой зал, из которого уходили последние зрители.
Я прижала Женю крепче, уткнулась носом в его кудряшки и засмеялась. Тихо, беззвучно, чтобы не разбудить.
Три года я запирала все двери. Меняла замки, меняла адреса, меняла имена. Строила стены и копала рвы, и заливала их бетоном, и была уверена, что так — правильно, так — безопасно, так — нужно.
А он пришёл — и двери открылись сами.
Глава двадцать пятая
Женя спал на диванчике, свернувшись калачиком, засунув кулак под щёку. Его губы шевелились во сне — беззвучно, сонно, — и ноги в сандаликах торчали за край, потому что он не вмещался целиком и решил эту проблему так, как решают все двухлетние дети: проигнорировал.
Я сидела рядом, слушала приглушённый гул расходящегося стадиона и листала телефон, не видя ни одной буквы. Голова гудела. От музыки, от баса, от всего — от вчерашнего вечера, от сегодняшнего утра, от ванильного мороженого и слова «папа», которое мой сын произносил теперь так часто, как будто наверстывал за два с половиной года тишины.