— Нет. Он — хуже. Потому что твой отец — обычный слабый мужчина. А Тэджун — целый мир. Индустрия. Машина. И ты — песчинка в этой машине. Ты и Женя. И если ты вернёшься — эта машина перемелет вас обоих.
У меня защипало в глазах.
— Я не вернусь.
— Обещай.
— Обещаю.
Мама отпустила мою руку. Встала. Вымыла чашку. Вытерла стол. Всё — молча, спокойно, привычными движениями, как будто мы только что обсуждали список покупок, а не человека, от которого у меня ребёнок и дыра в груди размером с Сеул.
В дверях она обернулась.
— Двенадцатого июня мы едем к бабушке. Я уже купила билеты. Два взрослых, один детский. «Сапсан», восемь утра.
— Мам…
— Спокойной ночи, Ева.
Она ушла. Щёлкнула дверь спальни. Тихий голос Аркадия Львовича: «Всё хорошо?» Мамин ответ — неразборчиво, через стену.
Я сидела на кухне одна. За окном — московская ночь, фонари, чей-то телевизор на первом этаже.
Двенадцатого июня. «Сапсан», восемь утра. Бабушка, пироги, Петроградская. Подальше от «Лужников», от билборда, от его лица в три этажа.
Правильное решение. Единственное решение.
Я встала, выключила свет и пошла к себе.
А ночью — в два часа, когда весь дом спал — открыла инкогнито-вкладку и набрала: «Stray Light Москва 12 июня купить билеты».
Распроданы.
Я закрыла вкладку. Удалила историю. Положила телефон экраном вниз.
И долго лежала в темноте, слушая, как за стеной тихо посапывает мой сын, у которого скулы — его отца, и кудри — мои, и имя, которое я выбрала, потому что не смогла — не смогла — вычеркнуть его полностью.
Женя.
Двадцать два дня.
Глава пятая
Двадцать два дня превратились в семнадцать. Потом — в двенадцать. Потом я перестала считать, потому что считать — значит думать, а думать — значит набирать его имя в поисковой строке в два часа ночи, а я обещала маме.
Я обещала.
Билборд на Тверской сменился. Теперь их было три. Три билборда в разных концах Москвы — я знаю, потому что натыкалась на каждый. На Новом Арбате — вертикальный, вдоль всего фасада книжного магазина. На «Павелецкой» — светящийся, крутящийся, с десятисекундным роликом, в котором он поворачивал голову в камеру и смотрел так, что у меня подгибались колени прямо на эскалаторе. И на автобусной остановке возле нашего дома — маленький, в половину стены, но именно поэтому — страшнее всех. Потому что на маленьком его лицо было в натуральную величину. Как будто он стоял по ту сторону стекла и ждал.
Женя каждый раз показывал пальцем.
— Мам! Дядя! Класивый дядя!
— Да, солнце. Пойдём.
— А почему он везде?
— Потому что он певец. Певцов показывают на картинках.
— А ты тоже певец?