Я спустилась по лестнице. Он не пошёл за мной. Когда я вернулась с молоком — его уже не было.
Но вечером — снова стоял. Под окнами. С мокрыми глазами и речами о том, что он «всё понял».
В июле мама сказала:
— Мы переезжаем в Москву.
Тихо, за завтраком, намазывая масло на хлеб.
— Аркаша нашёл квартиру. Трёхкомнатная, на «Бауманской». Рядом парк и музыкальная школа.
Музыкальная школа. Она подумала обо мне. О моей работе, о моём будущем. Она уже всё решила — не вчера, не на этой неделе, а давно. С того первого звонка. С того вечера в коридоре, когда она смеялась в трубку и говорила: «Ты правда помнил мой шарф?»
Бабушка помолчала. Потом сказала:
— Квартира хорошая?
— Хорошая, мам.
— Потолки высокие?
— Три двадцать.
Бабушка кивнула. Это было одобрение.
Мы уехали в августе. Я была на седьмом месяце. Мама стала Мариной Мадич. Я — Евой Мадич. Новая фамилия, новый город, новый номер телефона. Бабушке мы дали адрес, но попросили никому не говорить — вообще никому.
— А если Виталий спросит? — бабушка стояла в дверях, маленькая, в вязаной кофте, и у неё тряслись губы.
— Не знаешь. Уехали, не сказали куда.
— А если этот… как его… Сергей?
Мама вздрогнула.
— Тем более не знаешь.
— А если кто-нибудь ещё?
Мама посмотрела на меня. Я посмотрела на маму. «Кто-нибудь ещё» — это значило: если позвонят из Сеула. Если кто-то с акцентом спросит про девушку с белыми кудрями. Если мир, от которого я бегу, дотянется сюда.
— Никому, бабуль, — сказала я. — Вообще никому. Ты нас не видела и не знаешь, где мы.
Бабушка прижала меня к себе. Маленькая, тёплая, пахнущая лавандой и пирогами.
— Глупости какие, — сказала она. — Прячетесь, как шпионки. От кого прятаться-то? Кому вы нужны?
Если бы она знала — кому.
Женя родился в сентябре, в московском роддоме. Три двести, пятьдесят два сантиметра. Белые кудряшки и чёрные раскосые глаза. Акушерка посмотрела на него и сказала:
— Ох. Ну и красавец. Папа — кореец?
Я закрыла глаза.
— Нет у него папы.
Есть. Его папа сейчас, наверное, на сцене. В Токио, или в Сеуле, или в Лос-Анджелесе. Его папа поёт для миллионов людей и не знает, что его сын только что родился. Что у его сына — его скулы и мои кудри. Что его сына зовут Женя.
Женя. Я назвала его Женей. И каждый раз, когда я произношу это имя, у меня что-то дёргается внутри — болезненно и нежно, — потому что это имя — не просто имя.
Это — единственное, что я себе позволила оставить от него.
Глава четвертая
Всё началось с Кирилла.
Точнее — с его мамы. Ирина Сергеевна Воронова, сорок шесть лет, блондинка с каре, жена кого-то из Газпрома, сумка — Birkin, голос — как болгарка по металлу. Она ждала сына в коридоре музыкальной школы каждый четверг, сидя на стуле, который стоил дешевле, чем пуговица на её пальто, и каждый четверг, ровно в шесть пятнадцать, открывала дверь класса, не постучав.