Я была на кухне, пила чай. Бабушка сняла трубку, нахмурилась, сказала «сейчас» и протянула маме.
— Тебя. Какой-то Аркадий.
Мама взяла трубку, поднесла к уху — и у неё изменилось лицо. Мгновенно. Как будто кто-то включил свет в тёмной комнате. Щёки порозовели. Глаза стали большими. Она развернулась и вышла в коридор, и я услышала:
— Аркаша… Да. Да, я помню. Нет, всё хорошо. Нет, не плачу. Смеюсь. Правда — смеюсь.
И она правда смеялась. Тихо, в трубку, прижавшись спиной к стене в коридоре.
Он стал звонить каждый вечер. В девять. Бабушка ворчала, что телефон не для болтовни, но ставила чайник и уходила к себе. Мама садилась на табуретку в коридоре — всегда на одну и ту же — и разговаривала. Час, полтора, два. Я слышала обрывки через дверь: «Помнишь тот семинар? Когда ты уронил проектор…», «Нет, Аркаша, ну ты серьёзно? Двадцать пять лет помнил, какой у меня был шарф?».
Двадцать пять лет помнил, какой у неё был шарф.
Мой отец за двадцать лет брака не запомнил, что мама не ест рыбу.
Через три недели Аркадий Львович прилетел. Стоял на пороге — седой, в пиджаке, с тюльпанами и выражением человека, который боится, что ему сейчас закроют дверь.
Мама открыла. Посмотрела. Он посмотрел. Бабушка выглянула из кухни, оценила тюльпаны, пиджак, седину и сказала:
— Разувайтесь. Пироги на столе.
Он стал прилетать каждые выходные. Москва — Питер, утренняя «Сапсаном», вечерняя обратно. Каждую пятницу. Без пропусков. Привозил маме книги, бабушке — зефир из «Штолле», мне — ноты. Однажды — партитуру ноктюрнов Шопена, редкое издание, с пометками Нейгауза на полях. Я держала эту партитуру в руках и не могла сказать ни слова, а он смутился и сказал:
— Мне показалось, вам понравится. Марина говорила, что вы пианистка.
Вы. Он говорил мне «вы» первые три месяца.
А отец всё стоял под окнами. Каждый день. И однажды утром — в субботу, в начале июня, живот уже был виден, и я вышла за молоком — мы столкнулись в подъезде.
Он стоял на лестничной площадке. Небритый, с кругами под глазами, в мятой куртке. Увидел мой живот — и у него задрожали губы.
— Ева…
— Папа, уходи.
— Ева, это… Это мой внук?
— Уходи.
— Кто отец? Ева, скажи мне, кто отец? Я имею право знать!
Я прошла мимо него. Он схватил меня за руку — не сильно, но я дёрнулась, и он сразу отпустил. Поднял ладони.
— Прости. Прости, я не хотел. Ева, пожалуйста. Я хочу быть рядом. Я хочу помочь. Мне всё равно кто отец — это мой внук, я хочу…
— Ты хотел быть рядом? — я повернулась к нему. — Где ты был, когда мама плакала каждую ночь? Где ты был, когда мы жили на Сахалине у чужого человека, потому что тебе было удобнее спать с Настей? Ты хочешь быть рядом? Здорово. Потрясающе. Только знаешь что? Поздно.