— Папа, а ты умеешь петь? Спой мне!
Тэджун открыл рот — и не нашёл слов. Впервые в жизни, я думаю. Человек, который поёт перед стадионами, которого слушают миллионы, который записал четыре альбома и двадцать хитов, — не нашёл слов, когда его сын попросил спеть.
И тут дверь распахнулась шире.
— Женя, золотко, пусть мама ещё поспит, пойдём кушать…
Мама вошла в комнату — в халате, с чашкой в руке, — и остановилась. Просто остановилась посреди шага, как статуя, как человек, в которого попала молния, — и смотрела.
На кровать. На меня — в старой футболке «СахГУ», с растрёпанными кудрями. На мужчину рядом со мной — голым по пояс, На Женю — сидящего у этого мужчины на груди, сжимающего его лицо обеими ладошками. На лицо этого мужчины — и лицо Жени — рядом, одинаковые, невозможные.
Чашка в маминой руке дрогнула. Чай плеснул через край и потёк по её пальцам, но она не заметила. Она стояла и смотрела на нашу цирковую группу, и её губы открылись, и закрылись, и открылись снова, и ни одного звука из них не вышло.
Женя обернулся к ней — сияющий, абсолютно, безоговорочно счастливый.
— Бабуля! — завопил он. — Мама принесла мне папу с концерта!
Глава девятнадцатая
Женя ещё немного поскакал по Тэджуну — проехался коленями по его рёбрам, попрыгал на животе, потрогал ему уши, — а потом скатился с кровати кубарем, как мячик, приземлился на пол с мягким шлепком и кинулся к бабушке, которая стояла в дверях и смотрела на нас, не в силах сдвинуться с места.
Женя подбежал к ней и начал прыгать рядом, хватая за рукав халата, дёргая, подтягиваясь.
— Бабуль! Пошли кушать! Бабуль, кушать!
Мама отмерла наконец — как будто Женин голос выдернул её из оцепенения, как пробку из бутылки. Она улыбнулась — немного нервно, одними уголками губ, с тем выражением, когда человек ещё не решил, смеяться ему или плакать, — и подхватила Женю на руки. Чашка выскользнула из её пальцев и стукнулась о пол, чай плеснулся на паркет.
Я подскочила с кровати, подобрала чашку — не разбилась, слава богу, это была любимая мамина, с голубыми незабудками по краю.
— Мам, я отнесу на кухню, — я смотрела на неё и улыбалась. Широко, открыто, так, как не улыбалась ей, наверное, с тех пор, как мы вернулись из Сеула.
Она тоже улыбнулась. Тепло и тревожно одновременно, и я прочитала в этой улыбке всё — и «что ты натворила», и «я же говорила», и «боже мой», и «ладно». Всё — в одной улыбке. Мамы так умеют.
Она пощекотала Женю за бочка — он взвизгнул, захохотал, забрыкался — и потащила его из комнаты, хохочущего и извивающегося. В дверях обернулась. Посмотрела на кровать — на Тэджуна, который сидел, натянув одеяло до пояса, с волосами во все стороны и абсолютно потерянным выражением лица, — и сказала спокойно, ровно, как будто каждое утро обнаруживала корейских поп-звёзд в кровати дочери: