Мама кивнула. Одним коротким движением. Ни слова.
Аркадий Львович встал, протянул руку:
— Удачного концерта.
Тэджун пожал. Потом посмотрел на меня.
— Проводишь?
Я пошла за ним в коридор. Он надел ботинки, одёрнул мятую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало у двери и усмехнулся — криво, одним уголком рта.
— Меня сфотографируют в этом, — сказал он. — В мятой рубашке и с засосом на шее. Завтра это будет на каждом корейском портале.
— Засос? — я посмотрела на его шею. Там, под ухом, красовалось тёмно-лиловое пятно. Моя работа. Ночная, машинная, безответственная.
— Ой, — сказала я.
— «Ой», — повторил он. И улыбнулся — по-настоящему, широко, и в этой улыбке не было ни TJ, ни холода, ни маски.
Он взял меня за руку. Переплёл пальцы. Притянул к себе и поцеловал — коротко, крепко, в губы.
— Я позвоню после саундчека, — сказал он. — И вечером — два билета. Первый ряд. Для тебя и для Жени.
— Тэджун, ему два с половиной. Он не высидит концерт.
— Ему не нужно сидеть. Он будет за кулисами. Со мной.
Я открыла рот — возразить, объяснить, что это безумие, что Женю нельзя тащить на стадион, что мама не отпустит, что это слишком быстро, — но он уже открыл дверь. Из подъезда потянуло летним утром.
— До вечера, — сказал он. И вышел.
Я стояла в дверях и смотрела, как он спускается по лестнице — быстро, легко, перепрыгивая через ступеньку. На площадке между вторым и первым этажом он обернулся, посмотрел на меня снизу вверх, и подмигнул.
Подмигнул. Ким Тэджун подмигнул мне в подъезде дома на «Бауманской».
Дверь подъезда хлопнула. Я закрыла квартиру, прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Сидела, обхватив колени руками, и улыбалась. Как дура. Как девчонка. Как та двадцатилетняя Ева, которая три года назад стояла на сцене Седжона и играла Шопена, и не знала ещё, что её жизнь вот-вот перевернётся.
Из кухни — мамин голос:
— Ева! Блины стынут!
И Женин — звонкий, на весь дом:
— Мама, папа обещал мне моложеное!
Я поднялась с пола. Пригладила волосы. Вдохнула. Выдохнула.
И пошла на кухню — к остывшим блинам, к маминому взгляду, к Жене, который сидел за столом и рисовал на салфетке человечка с чёрными волосами.
Глава двадцатая
Мама дождалась, пока Аркадий Львович уведёт Женю в комнату — строить башню из кубиков, их утренний субботний ритуал. Дождалась, пока закроется дверь и из-за неё донесётся Женин голос: «Деда, а давай сегодня замок!» Дождалась, пока мы останемся вдвоём на кухне — она у раковины, я за столом, между нами три метра, гора грязных тарелок и всё то, что нужно было сказать.
Она мыла посуду. Молча, сосредоточенно, намыливая каждую тарелку с той тщательностью, с которой она делает всё, когда внутри у неё буря. Я сидела, крутила остывший чай в чашке и ждала. Потому что мама всегда начинает первой. И всегда — тогда, когда ты уже решил, что пронесло.