Его телефон зазвонил, когда Женя рассказывал про то, как соседская кошка забралась на дерево и пожарные приехали, но кошка слезла сама, а пожарные обиделись.
Тэджун посмотрел на экран. Лицо изменилось — мгновенно, как занавес упал. Нажал «отклонить». Через десять секунд — снова. Он отклонил. Через пять секунд — опять. И ещё. И ещё. Телефон вибрировал и вибрировал, непрерывно, настойчиво, как зубная боль.
— Тебе надо ответить, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Потом на Женю, который сидел у него на коленях и рисовал вареньем на тарелке.
Телефон зазвонил снова. Тэджун взял трубку.
Поток корейской речи — быстрый, резкий, встревоженный — хлынул из динамика. Я разобрала отдельные слова: «где ты», «все с ума сходят», «менеджер», «второй концерт». Тэджун слушал, и его лицо каменело с каждой секундой — снова TJ, снова маска, снова броня. Он ответил — коротко, жёстко, по-корейски, тоном, не допускающим возражений.
Повесил трубку. Посмотрел на Женю. Потом на меня.
— Меня ищут, — сказал он. — С шести утра. Менеджер, охрана, Джису. Я ночью отключил геолокацию на телефоне.
— Сегодня же второй концерт, — сказала я.
— Да. Вечером. Саундчек в четыре.
Тишина. Женя перестал рисовать вареньем и посмотрел на отца снизу вверх.
— Папа, ты уходишь?
Тэджун посмотрел на него. И я увидела, как на долю секунды — на одну крошечную долю — его лицо сломалось. Броня треснула. TJ исчез, и остался мужчина, который сидит на кухне с сыном на коленях и не хочет уходить.
— Мне нужно на работу, — сказал он.
Телефон зазвонил снова. Он посмотрел на экран — Джису. Ответил, заговорил по-корейски — быстро, тихо, отвернувшись к окну. Я разобрала адрес — наш адрес — и поняла, что он вызывает машину.
Он закончил разговор. Встал. Женя, сидевший у него на коленях, повис на его шее, вцепившись обеими руками.
— Не уходи!
— Я вернусь, — Тэджун осторожно отцепил его ручки, присел перед ним на корточки. — Женя. Послушай меня. Я вернусь. Обещаю.
— Когда?
— Скоро.
— Ты обещаешь?
— Обещаю.
Женя посмотрел на него — серьёзно, недоверчиво, с прищуром, который был так похож на отцовский, что у меня больно сжалось в груди.
— Ладно, — сказал он наконец. — Но привези мне мороженое.
Тэджун впервые за всё утро засмеялся. Коротко, тихо, одним выдохом — но засмеялся. И я поняла, что никогда раньше не слышала, как он смеётся вот так — не для камер, не для сцены, не для публики. Для сына. Который попросил мороженое.
— Привезу, — сказал он.
Он выпрямился. Посмотрел на маму — она стояла у плиты, сложив руки на груди.
— Марина, спасибо за блины, — сказал он. И поклонился — чуть, слегка, по-корейски, и это движение в нашей тесной кухне, между холодильником и столом, выглядело так красиво.