— Дима, — Юн Сан Хёк говорил по-русски с мягким акцентом. — Рад, рад. Как тебе шоу?
— Потрясающе. Это — Ева. Я тебе рассказывал.
Сан Хёк повернулся ко мне. Протянул руку, улыбнулся.
— Очень приятно. Дмитрий сказал, что вы пианистка? Победительница конкурса Шопена?
— Да, — сказала я. И мой голос звучал ровно. Абсолютно ровно. Я сама себе удивлялась.
— Прекрасно. Ребята скоро выйдут, я вас представлю. TJ будет рад — он обожает классическую музыку. Его бабушка была пианисткой, вы знали?
Знала ли я. Господи. Знала ли я, что его бабушка Сон Хи была пианисткой. Что в её память он анонимно спонсировал конкурс, на котором я победила. Что он сидел в последнем ряду зала Седжон в тёмных очках и маске и смотрел, как я играю.
— Нет, — сказала я. — Не знала.
Шум. Движение у дальней двери. Охрана расступилась. И в зал вошли — пятеро, одетые уже не в сценическое, а в casual — чёрное, свободное, дорогое. Джису — высокий, острые скулы, смеющийся. Хан — мягкая улыбка, телефон в руке. Минхо. Юнги.
И он.
Тэджун вошёл последним. Чёрный свитер, чёрные брюки, волосы — влажные после душа, зачёсанные назад. Без макияжа. Без сцены. Без софитов. Просто он. И от этого — ещё хуже. Потому что на сцене он был божеством — далёким, нереальным, нечеловеческим. А здесь, в пяти метрах от меня, с мокрыми волосами и стаканом воды в руке, — он был человеком. Тем человеком, которого я любила. Которого люблю. Которого три года пытаюсь разлюбить и не могу.
Он шёл через зал, и люди расступались. Сан Хёк поднял руку.
— TJ! Иди сюда, познакомлю тебя.
Дмитрий положил ладонь мне на спину — легко, направляюще, — и повёл вперёд. К ним. К нему. Пять метров. Четыре. Три.
Я не дышала.
Сан Хёк заговорил — по-корейски, быстро, представляя Дмитрия группе. Джису улыбнулся, пожал руку. Хан кивнул. Тэджун — стоял чуть позади, со стаканом воды, и слушал.
— А это — Ева, — сказал Сан Хёк. — Пианистка. Победительница конкурса Шопена.
Тэджун поднял глаза.
Он посмотрел на меня.
И я — на него.
Два метра. Может — полтора. Я видела каждую деталь — родинку под левым глазом, тонкий шрам на брови, линию челюсти, которую мой сын унаследовал с абсолютной точностью. Видела его зрачки — расширенные, тёмные, — и то, как они дрогнули. Еле заметно. Как нота, которую взяли чуть тише, чем нужно.
Он смотрел на меня.
Я смотрела на него.
И мир — весь мир, весь этот зал, все эти люди, шампанское, музыка, Дмитрий с рукой на моей спине, Сан Хёк с его улыбкой, — всё исчезло.
Остались только его глаза — тёмные, неподвижные, — и мои.
Глава одиннадцатая
Парни из группы смотрели на меня. Все четверо — одновременно, с одинаковым выражением, которое менялось в реальном времени: вежливый интерес — узнавание — шок.