Юри отшатнулась. На полшага. Инстинктивно, как от огня.
Тэджун отстранил её. Не грубо — но твёрдо, одним движением руки, убирая с себя, как убирают лишнюю вещь. Посмотрел на меня. Потом повернулся к Дмитрию и сказал по-английски, ровно, спокойно, голосом, который не терпит возражений:
— Excuse me. I need to borrow your girl for a moment.
Не попросил. Сообщил. И взял меня за руку.
Его пальцы сомкнулись на моём запястье — жёстко, крепко, почти больно. И в ту же секунду — ожог. Три года я не чувствовала его прикосновений, и моё тело вспомнило всё. Разом. Целиком. Каждую ночь, каждый поцелуй, каждый сантиметр кожи.
Он потащил меня через зал. Не вёл — тащил. Сжимая запястье так, что я чувствовала каждую фалангу, каждый палец, и это было больно, и мне было плевать.
— Ева! — голос Дмитрия за спиной. — Ева, что происходит?
Я обернулась. Дмитрий стоял — бледный, с бокалом в руке, с выражением человека, у которого земля уходит из-под ног.
— Дмитрий, всё в порядке, — сказала я. — Нам нужно поговорить.
Я видела, как он открыл рот — и закрыл. Видела, как в его серых глазах что-то погасло. Понимание. Он понял.
Но я уже не могла остановиться. Тэджун тащил меня мимо охраны, мимо диванов, мимо столов с шампанским. Люди оборачивались. Охранники посмотрели на него — он бросил им что-то по-корейски, коротко, жёстко, — и они расступились.
Я почти бежала за ним на каблуках. Шёлк платья бился о колени, кудри летели. Его рука на моём запястье — безжалостная, железная. Не отпускал ни на секунду. Как будто боялся, что я снова исчезну.
Коридор. Бетонные стены. Лампы дневного света. Двери — одна, другая, третья. Он толкнул четвёртую — она распахнулась, и за ней была комната. Маленькая, полутёмная, с зеркалом во всю стену и рейлом с костюмами. Гримёрка.
Он затолкнул меня внутрь.
Дверь захлопнулась.
И в ту же секунду — его руки на моих плечах, и стена — в спину. Сильно. Так сильно, что я ударилась лопатками о бетон, и из лёгких выбило воздух, и затылок стукнулся о стену, и перед глазами поплыло. Больно. По-настоящему больно. Он прижимал меня к стене всем телом, и его руки — по обе стороны от моей головы, упёрты в бетон, — и его лицо в сантиметрах от моего.
Он был в ярости. В той ярости, которая рождается не из ненависти, а из боли, — трёхлетней, застарелой, затопленной боли, которая копилась и вот — прорвалась.
Я открыла рот — сказать что-нибудь, что угодно, его имя, «прости», «я могу объяснить» — и он впечатался губами в мои — жёстко, жадно, зло. Его рука — с моего плеча в мои волосы, пальцы сжали кудри у корней, запрокидывая мне голову. Больно. Он целовал так, как будто хотел наказать. Как будто три года копил этот поцелуй и теперь выплёскивал его весь — с яростью, с отчаянием, с голодом.