Джису среагировал первым. Его губы дрогнули, глаза расширились, и он сказал — тихо, по-корейски:
— Привет, Ева.
И в этот момент я поняла — сейчас. Сейчас всё взорвётся. У меня было окно — крошечное, в несколько ударов сердца.
Я посмотрела на Джису. Улыбнулась — спокойно, как будто мы виделись вчера.
— Привет, Джису. Рада видеть, — ответила я по-корейски.
Его брови взлетели. Хан прикрыл рот ладонью. Минхо и Юнги переглянулись — быстро, одним движением глаз.
Я повернулась к Тэджуну.
Он стоял неподвижно. Стакан воды в руке — пальцы побелели на стекле. Лицо — каменное. Абсолютно, пугающе каменное. Ни одного движения, ни одной эмоции. Только глаза — чёрные, неподвижные, — и в них что-то горело. Не тепло. Не радость. Что-то тёмное, раскалённое, от чего мне захотелось отступить на шаг.
Я не отступила.
Я сложила руки перед собой — правая на левую, на уровне живота, чуть склонив голову. Корейский жест уважения. Жест, который означает: я прошу. Я знаю, что не имею права, но прошу.
— Тэджун, пожалуйста, — сказала я по-корейски, тихо, одними губами. — Не здесь. Давай поговорим наедине.
Тишина. Секунда. Две. Музыка играла, люди вокруг смеялись, бокалы звенели — а между нами была тишина, такая плотная, что в ней можно было утонуть.
Он чуть наклонил голову. Скулы заострились — стиснул зубы. И ответил — тоже по-корейски, голосом, от которого у меня промёрзли кости. Холодный. Надменный. Чужой.
— Конечно. Пойдём.
«Конечно» — как пощёчина. Ледяное, насмешливое. Конечно, давай отойдём для разговора, Ева. Через три года. Конечно.
Дмитрий стоял рядом. Я чувствовала его взгляд — физически, как ожог на виске. Он смотрел на нас — на меня, говорящую по-корейски, на Тэджуна, смотрящего на меня так, как мужчина смотрит на женщину, которая сделала ему больно, — и я видела, как в его серых глазах рождается понимание. Медленное, страшное, необратимое.
— Ева? — сказал он. — Вы…
И тут — из-за спины Тэджуна, из толпы, из ниоткуда — влетела Хан Юри. Блондинка. Кудри. Голубые глаза. Моя улучшенная копия. Она повисла на его плече — легко, привычно, с кокетливой улыбкой, — и защебетала по-корейски:
— Оппа, ты уже здесь? Я искала тебя, пойдём к журнали…
Она увидела меня.
Улыбка сползла с её лица, как краска с мокрого холста. Глаза — огромные, кукольные — стали ещё больше. Рот приоткрылся.
— Ева?..
Я посмотрела на неё. И я знала — точно знала, — что мой взгляд в эту секунду не содержал ничего человеческого. Никакой вежливости, никакого притворства. В нём было одно желание: чтобы она сгорела. Прямо сейчас. На месте. В дьявольском пламени. Вместе со своими фальшивыми кудрями и контактными линзами.