— Для нас ещё ничего не закончилось, — сказал он. Глаза блестели. — Афтепати. Через час. А пока — ресторан?
Я должна была сказать нет. Я знала, что должна. Каждая клетка моего мозга кричала: нет, Ева, нет, не ходи, сядь в такси и езжай домой. К Жене. К маме. К своей безопасной, тихой, правильной жизни.
Но другая часть меня — тёмная, горячая, та, которая три года жила под камнем, — эта часть сказала: да. Да, и даже больше. Ты поедешь. Ты пойдёшь. Ты увидишь его. Ты дотронешься до него. Ты скажешь — или не скажешь — неважно. Ты будешь рядом. Впервые за тысячу дней — рядом.
— Да, — сказала я. — Конечно.
Ресторан — на Лужнецкой набережной, панорамные окна, вид на реку и уходящую толпу. Дмитрий заказал вино, сыр, что-то ещё. Я сидела напротив него и разговаривала. О чём — не помню. Совсем. Ни единого слова. Он что-то говорил — про Корею, про друга-продюсера, про следующий сезон шоу. Я кивала, улыбалась, отвечала. Автопилот. Мастерски настроенный автопилот, отработанный за три года жизни, в которой ты каждый день притворяешься, что всё нормально.
А внутри — одна мысль. Одна. Единственная. Раскалённая, как провод под током.
Скоро.
Скоро я увижу его.
Не на экране. Не на билборде. Не в инкогнито-вкладке в два часа ночи.
Вживую. В метре. Может быть — ближе.
И мне надо было признаться самой себе — здесь, в этом ресторане, с бокалом вина и хорошим мужчиной напротив, — я хотела этого. Хотела увидеть его. Дотронуться до него. Услышать его голос — не усиленный колонками, а настоящий, живой.
Три года. Тысяча дней. И вот — скоро.
— Ева? — Дмитрий положил ладонь на стол, рядом с моей. Не на мою — рядом. — Нам пора.
Афтепати — в отдельном крыле стадиона. Охрана на каждом углу, чёрные костюмы, рации. Дмитрий показал бейджи — два, с голографическими наклейками. Нас пропустили через три двери и длинный коридор с бетонными стенами.
И — зал. Приглушённый свет, бар, диваны, музыка — тихая, лаунжевая, после грохота стадиона казавшаяся шёпотом. Людей — человек пятьдесят, может, шестьдесят. Костюмы, платья, каблуки. Шампанское, канапе на серебряных подносах. Экраны на стенах — нарезка с концерта. Его лицо — везде.
Я взяла бокал шампанского с подноса. Руки не дрожали. Странно — за весь вечер они дрожали, а сейчас — нет. Может, алкоголь. Может, адреналин. Может, та точка, за которой страх превращается в спокойствие — мёртвое, стеклянное, похожее на штиль перед ураганом.
— Сан Хёк! — Дмитрий поднял руку.
Из толпы вышел мужчина — кореец, лет сорока, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с часами, которые стоили как моя годовая зарплата. Улыбка — широкая, профессиональная. Они обнялись — по-мужски, похлопывая по спине.