Я стояла в коридоре, держала эту визитку двумя пальцами и смотрела на неё.
Потом открыла мусорное ведро.
Постояла.
Закрыла.
И убрала визитку в ящик тумбочки, под стопку Жениных рисунков.
Глава шестая
Визитка пролежала в ящике четыре дня. Я знаю, потому что каждый вечер открывала тумбочку якобы за карандашом для Жени — и видела её. Белый картон, золотые буквы. «Вертикаль Медиа». Продюсер — Лазарев Дмитрий Олегович. Номер. Почта.
Четыре дня я её не трогала.
На пятый — позвонил Кирилл.
Не Ирина Сергеевна. Кирилл. Сам. В девять вечера, с подавленного номера. Я взяла трубку, потому что думала — школа.
— Ева Витальевна, — голос тихий, сиплый, как будто он долго молчал перед тем, как набрать. — Это Кирилл. Воронов.
— Кирилл? Что случилось?
Пауза. Долгая. Я слышала его дыхание и болтовню телевизора на фоне.
— Мама сказала, что я буду играть Рахманинова. На отчётном.
— Мы ещё не утвердили программу. Я хотела предложить…
— Ева Витальевна. Я не хочу играть Рахманинова. Я вообще не хочу играть. Нигде. Никогда. Я хочу рисовать. Я рисую каждый день, у меня четыре скетчбука, а мама нашла их и выбросила. Все четыре. В мусоропровод. Сегодня.
Тишина.
— Кирилл…
— Она сказала, что рисование — это не профессия. Что я должен быть серьёзным. Что папа платит за рояль, и я обязан. Обязан, Ева Витальевна. Четыре скетчбука.
Голос у него надломился на последнем слове, и я услышала — не всхлип, нет, Кирилл бы никогда не заплакал при мне — а тишину. Ту особенную, стиснутую тишину, когда человек зажимает рот рукой.
Я закрыла глаза.
Четыре скетчбука. В мусоропровод.
— Кирилл, послушай меня. Ты слушаешь?
— Да.
— Ты придёшь ко мне на урок в четверг. Как обычно. И мы поговорим. Не по телефону — нормально, лицом к лицу. Хорошо?
— Она будет ждать в коридоре. Она всегда ждёт.
— Я попрошу её подождать на первом этаже. Скажу, что мы репетируем и посторонние шумы мешают акустике.
Пауза. Потом — первый за весь разговор звук, похожий на смешок.
— Она поверит?
— Ирина Сергеевна верит во всё, что звучит достаточно серьёзно.
Он помолчал. Потом сказал — тихо, почти шёпотом:
— Спасибо, Ева Витальевна.
— Кирилл. Не выбрасывай карандаши. Даже если мама велит. Спрячь и не выбрасывай.
Он повесил трубку. Я сидела на кровати с телефоном в руке и смотрела в стену.
Четыре скетчбука. Ребёнок, которого заставляют быть тем, кем он не является. Мать, которая решает за него. Отец, который платит за рояль и не спрашивает сына, хочет ли тот на нём играть.
И я подумала — внезапно, остро, как ожог: а чем я лучше?
Женя — ему два с половиной. Он ещё не понимает. Но однажды — через год, через пять, через десять — он спросит. Про отца. Про скулы, про глаза, про то, почему он не похож на других детей во дворе. И я скажу — что? «У тебя нет папы»? «Папа живёт далеко»? «Папа — знаменитый на весь мир певец, но я решила, что тебе лучше без него»?