Женя подбежал — щёки красные, коленки в песке, в кулаке берёзовая веточка.
— Мама! Это тебе!
Один листок. Кривой, майский, ещё клейкий.
— Спасибо, Женечка. Самый красивый букет на свете.
Он засмеялся — запрокинул голову, зажмурился, и у меня перехватило дыхание. Потому что он смеётся не как я. Он смеётся как человек, которого я не видела три года и запретила себе вспоминать. И всё равно вспоминаю — каждый раз, когда мой сын смеётся, хмурится, поворачивает голову, смотрит исподлобья.
Каждый чёртов раз.
— Какао! — Женя схватил меня за руку. — Мама, какао!
— Идём, идём.
Я убрала ноты в сумку, подхватила его куртку. Мы пошли по аллее — он подпрыгивал через каждую трещину в асфальте, тянул к голубям, к луже, к палке, которая зачем-то срочно ему нужна. Тёплый вечер. Тополиный пух. Звук далёкой сирены.
Мы вышли на улицу, и я полезла в сумку за проездным.
И подняла глаза.
Билборд. Через дорогу, на фасаде торгового центра, в три этажа. Чёрный фон. Белые буквы.
STRAY LIGHT — WORLD TOUR.
И его лицо.
Мир остановился. Не замедлился — остановился, как плёнка, которую поставили на паузу. Машины, люди, тополиный пух — всё замерло. Остались только его глаза — тёмные, подведённые чёрным, нечеловечески красивые, — и мои, которые смотрели на них снизу вверх, с тротуара, с ребёнком на руке, через три года тишины.
Внизу — даты. Токио. Бангкок. Дубай.
Москва, 12 июня. «Лужники».
Двадцать три дня.
Ноты посыпались из сумки. Я не заметила. Руки онемели, в ушах зашумело, и вся моя выстроенная, выстраданная, склеенная из осколков жизнь — новая фамилия, новый город, ни одной фотографии в сети, ни одного следа — вся эта жизнь вдруг стала тонкой, как бумага.
— Мам? — Женя дёрнул меня за руку. — Мама, ты чего?
Он стоял рядом. Задрал голову и тоже смотрел — на билборд. На лицо. На своего отца, которого никогда не видел.
— Мам, а кто этот дядя? Он класивый.
Горло сжалось. Я присела, взяла его лицо в ладони. Те же скулы. Та же линия бровей. Те же глаза — только тёплые, живые, доверчивые.
— Никто, солнце. Пойдём домой.
Я подняла его на руки — тяжёлый, горячий, пахнущий песком и карамелью — и пошла. Не оглядываясь. Прижимая к себе так крепко, что он пискнул:
— Мам, ты меня сплющишь!
Двадцать три дня. Он будет здесь через двадцать три дня.
Три года я бежала. Три года прятала своего сына, себя, свою боль. Меняла фамилию, удаляла фотографии, не заводила соцсети. Три года — и ни одного напоминания.
А теперь его лицо — в три этажа — висит через дорогу от нашей детской площадки.
И мой сын говорит, что он красивый.
Глава вторая
Аркадий Львович резал помидоры. Не так, как режут помидоры нормальные люди — кое-как, кривыми ломтями, лишь бы в салат. Нет. Он резал тонко, ровно, с хирургической точностью, каждый кружок — одинаковой толщины, и раскладывал их на тарелке веером, чередуя с моцареллой и базиликом.