Глава вторая
Страница 4 из 169
Настройки чтения
18px
1.8
1

Глава вторая

Страница 4

Я встала. Достала четыре тарелки — белые, с голубой каёмкой, Аркадий Львович привёз из Питера, из маминого любимого магазина на Рубинштейна. Он запомнил. Мама однажды, один раз, мельком сказала, что скучает по тем тарелкам, которые остались в старой квартире, — и через неделю они стояли на полке.

Вот в этом — весь Аркадий Львович. Он слышит. Не слушает — слышит. Папа тоже слушал. Кивал, угукал, смотрел в телефон. А потом удивлялся, почему мама плачет.

Мы сели за стол. Женя — на своём стульчике, с пластиковой тарелкой и вилкой в форме жирафа. Мама — напротив Аркадия Львовича. Я — сбоку, у окна. За окном — майский вечер, жёлтый свет фонаря, чей-то балкон с сохнущим бельём.

— Аркаш, передай соль, — сказала мама.

Он передал. Их пальцы соприкоснулись на солонке, и мама чуть задержала руку. На полсекунды. Ничего. Ерунда. Но Аркадий Львович едва заметно улыбнулся, и между ними что-то проскочило — тёплое, тихое, невидимое для всех, кроме меня.

Три года назад — в самолёте из Сеула — я впервые увидела, как это бывает.

Мы летели бизнес-классом. Сергей оплатил билеты — последнее, что он для нас сделал. Мама сидела у иллюминатора. Я — рядом, с закрытыми глазами, с телефоном, у которого был разбит экран и в памяти — фотография, которую я хотела удалить и не могла. Он и Юри. Его губы на её губах. Афтепати. Сидней.

Мама думала, что я сплю. Она плакала — тихо, аккуратно, промокая глаза бортовой салфеткой. Я видела её отражение в тёмном иллюминаторе. Плечи вздрагивали. Она полюбила Сергея. Она узнала, что он любит Юну, что всегда любил Юну, что она, Марина, была утешением, заплаткой, тёплым телом рядом — но не ею. Не той. И всё равно — любила.

Десять часов полёта. Где-то над Уралом я услышала голос — мужской, негромкий, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших говорить перед аудиторией:

— Простите. Я не могу спокойно видеть, как плачет красивая женщина.

Я приоткрыла один глаз.

Мужчина через проход. Седой, в хорошем пиджаке, с книгой на коленях — Бродский, «Часть речи», потрёпанное издание. Протягивал маме платок — тканевый, белый, отглаженный. Кто вообще носит тканевые платки в двадцать третьем году?

Мама подняла голову. Посмотрела на него.

И замерла.

— Аркаша?..

Он тоже замер. Книга соскользнула с колен на пол. Он не заметил.

— Марина?

Тишина. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Два человека смотрели друг на друга через проход бизнес-класса, и у мамы по щекам текли слёзы, но она уже не вытирала их, а он держал свой белый платок на вытянутой руке, и рука подрагивала.

— Двадцать пять лет, — прошептала мама. — Господи, Аркаша, двадцать пять лет.

назадназад
1 2 3 4 5 6 ... 169
впередвперед