Я встала. Достала четыре тарелки — белые, с голубой каёмкой, Аркадий Львович привёз из Питера, из маминого любимого магазина на Рубинштейна. Он запомнил. Мама однажды, один раз, мельком сказала, что скучает по тем тарелкам, которые остались в старой квартире, — и через неделю они стояли на полке.
Вот в этом — весь Аркадий Львович. Он слышит. Не слушает — слышит. Папа тоже слушал. Кивал, угукал, смотрел в телефон. А потом удивлялся, почему мама плачет.
Мы сели за стол. Женя — на своём стульчике, с пластиковой тарелкой и вилкой в форме жирафа. Мама — напротив Аркадия Львовича. Я — сбоку, у окна. За окном — майский вечер, жёлтый свет фонаря, чей-то балкон с сохнущим бельём.
— Аркаш, передай соль, — сказала мама.
Он передал. Их пальцы соприкоснулись на солонке, и мама чуть задержала руку. На полсекунды. Ничего. Ерунда. Но Аркадий Львович едва заметно улыбнулся, и между ними что-то проскочило — тёплое, тихое, невидимое для всех, кроме меня.
Три года назад — в самолёте из Сеула — я впервые увидела, как это бывает.
Мы летели бизнес-классом. Сергей оплатил билеты — последнее, что он для нас сделал. Мама сидела у иллюминатора. Я — рядом, с закрытыми глазами, с телефоном, у которого был разбит экран и в памяти — фотография, которую я хотела удалить и не могла. Он и Юри. Его губы на её губах. Афтепати. Сидней.
Мама думала, что я сплю. Она плакала — тихо, аккуратно, промокая глаза бортовой салфеткой. Я видела её отражение в тёмном иллюминаторе. Плечи вздрагивали. Она полюбила Сергея. Она узнала, что он любит Юну, что всегда любил Юну, что она, Марина, была утешением, заплаткой, тёплым телом рядом — но не ею. Не той. И всё равно — любила.
Десять часов полёта. Где-то над Уралом я услышала голос — мужской, негромкий, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших говорить перед аудиторией:
— Простите. Я не могу спокойно видеть, как плачет красивая женщина.
Я приоткрыла один глаз.
Мужчина через проход. Седой, в хорошем пиджаке, с книгой на коленях — Бродский, «Часть речи», потрёпанное издание. Протягивал маме платок — тканевый, белый, отглаженный. Кто вообще носит тканевые платки в двадцать третьем году?
Мама подняла голову. Посмотрела на него.
И замерла.
— Аркаша?..
Он тоже замер. Книга соскользнула с колен на пол. Он не заметил.
— Марина?
Тишина. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Два человека смотрели друг на друга через проход бизнес-класса, и у мамы по щекам текли слёзы, но она уже не вытирала их, а он держал свой белый платок на вытянутой руке, и рука подрагивала.
— Двадцать пять лет, — прошептала мама. — Господи, Аркаша, двадцать пять лет.