— Аркаша, это ужин, не выставка, — мама стояла у плиты, помешивая пасту, и смотрела на него с тем выражением, от которого мне каждый раз хотелось одновременно улыбнуться и отвернуться. Так на мужчин не смотрят после двух лет брака. Так смотрят в первый месяц. В первую неделю. В первую ночь.
— Марина, капрезе — это эстетика, — он поднял нож, как дирижёр поднимает палочку. — Нарушить пропорцию — значит оскорбить Италию.
— Ты никогда не был в Италии.
— Это не имеет значения. Италия — в сердце.
Мама засмеялась. Тихо, легко, откинув голову — и у неё обнажилась шея, тонкая, красивая, и Аркадий Львович на секунду замер с ножом и помидором и посмотрел на эту шею так, что я уткнулась в телефон.
Ему шестьдесят один. Седые волосы, аккуратная бородка, очки в тонкой оправе. Бывший преподаватель истории искусств, сейчас — заведующий кафедрой в частном московском университете. Не богатый. Не бедный. Квартира на «Бауманской» — трёхкомнатная, с высокими потолками и книгами на каждой горизонтальной поверхности, включая стиральную машину. По вечерам он читает Бродского, по субботам печёт хлеб, по воскресеньям водит Женю в Третьяковку — объяснять двухлетнему ребёнку Левитана. Женя ничего не понимает, но слушает, открыв рот, потому что у Аркадия Львовича голос — как виолончель. Низкий, тёплый, обволакивающий.
— Жень, руки мыл? — спросила мама.
— Мыл! — крикнул Женя из комнаты, где строил башню из кубиков.
— Покажи.
Топот босых ног по паркету. Женя влетел в кухню и задрал ладошки вверх — грязные, в фломастере и чём-то липком.
— Женя.
— Ну ба…
— Руки.
Он вздохнул, как маленький старичок, и поплёлся к раковине. Аркадий Львович подхватил его одной рукой, поставил на табуретку у мойки и включил воду.
— Намыливай. Считаем до двадцати.
— Адин… два… тли… — Женя старательно тёр ладошки.
— Четыре.
— Четыле… пять…
Я смотрела на них — на седого мужчину в фартуке и маленького мальчика с белыми кудрями — и в горле стоял ком. Не от грусти. От чего-то другого, чему я пока не могла подобрать слово. Может быть — благодарность. Может быть — вина. Потому что где-то на другом конце земли есть человек, который должен стоять на этом месте. Который должен держать этого мальчика на руках и считать с ним до двадцати. Который, может быть, прямо сейчас выходит на сцену перед пятьюдесятью тысячами людей — и не знает, какого цвета у его сына глаза. То есть знает. Знает, что ребёнок есть. Но не знает, что он говорит «четыле» вместо «четыре», что боится пылесоса, что засыпает только если гладить его по кудряшкам.
— Ева, тарелки, — мама кивнула на шкаф.