— Пироги на кухне. С яблоками.
Моя комната. Обои в цветочек — те же, что в детстве. Старое пианино у стены — расстроенное, с западающей ля второй октавы. Окно с видом на Петропавловку — золотой шпиль, серое небо, чайки. Я сидела на кровати, держала руку на животе и смотрела на этот шпиль, и мне казалось, что последние полгода мне приснились. Сеул. Пентхаус с панорамными окнами. Чёрный рояль. Его руки. Его голос. Конкурс Шопена. Первое место. Зимний сад с орхидеями. Юна. Мин Джи. Фотографии из Сиднея.
Всё это было? Со мной?
Малыш толкнулся. Маленький, крошечный толчок — ещё почти неощутимый, больше похожий на пузырёк воздуха. Но я почувствовала, и у меня перехватило горло. Ты здесь. Ты — настоящий. Значит, всё остальное — тоже.
Первую неделю было спокойно. Бабушка кормила нас до отвала, мама спала по четырнадцать часов в сутки, я сидела у пианино и играла — тихо, чтобы не мешать, только левой рукой, потому что правая лежала на животе. Шопен. Всегда Шопен. Ноктюрн до-диез минор — тот самый, который я играла на конкурсе. Пальцы помнили каждую ноту. Тело помнило каждый такт. А голова — голова помнила, как он сидел в зале, в последнем ряду, в тёмных очках и маске, и я не знала, что он там. Не знала, что он — спонсор. Не знала ничего.
Теперь знаю всё. И лучше бы не знала.
На восьмой день позвонил папа.
Бабушка взяла трубку. Я стояла в коридоре и слышала каждое слово.
— Нет, Виталий. Нет. Я сказала — нет. Они не хотят тебя видеть. Нет, я не передам. Нет, не приходи.
Он пришёл.
В тот же вечер. Стоял у подъезда — в расстёгнутом пальто, без шапки, с мокрыми от снега волосами. Март в Петербурге — это ещё зима, и мой отец стоял под мокрым снегом и смотрел на наши окна. Я увидела его, когда отодвинула штору. Он заметил движение, поднял руку, и у него было такое лицо — растерянное, виноватое, жалкое, — что мне стало плохо.
Не от жалости. От злости.
Ты. Ты стоишь тут с мокрыми глазами и ждёшь, что мама выйдет и простит? Ты, который ушёл к двадцатипятилетней секретарше, потому что мама «перестала за собой следить»? Это ты сказал. Я слышала. Через стенку, ночью, когда вы думали, что я сплю. «Она перестала за собой следить, а Настя — молодая, красивая, она меня понимает». Понимает. Настя его понимает.
Я задёрнула штору.
Он приходил на следующий день. И на следующий. И через день. И каждый день после этого — без перерывов, без выходных, как на работу. Иногда с цветами. Иногда без. Однажды — с плюшевым медведем, и я поняла, что он знает про беременность. Бабушка поклялась, что не говорила. Значит — соседи. Петроградская сторона — большая деревня, все всё знают.