— Мам, — сказала я. — Завтра мне нужно к двенадцати на Пречистенку. Фотосессия для шоу.
Нож замер на яблоке.
— Значит, ты подписала.
— Да.
Тишина. Нож двинулся снова — медленно, точно, срезая кожуру одной длинной спиралью. Мама умеет чистить яблоки так, что кожура не рвётся.
— Женю оставишь со мной? — спросила она.
— Если можно.
— Можно.
Она не повернулась. Не посмотрела. Спираль кожуры упала в раковину — целая, непрерывная, идеальная. Мама положила нож и вышла из кухни.
Я стояла с кашей Жени в руках и думала: она не простит. Не сейчас. Может быть — потом. Может быть — когда увидит, что ничего не случилось. Что мир не рухнул, что никто не пришёл, что Ева Мадич — это просто имя в титрах и лицо на экране, которое ничего не значит для человека на другом конце земли.
Может быть.
А может — она права, и я совершаю самую большую ошибку в своей жизни.
Студия на Пречистенке в полдень выглядела иначе, чем вчера. Свет — везде, яркий, белый, безжалостный. Рояль отодвинули к стене, на его месте — фотозона: серый фон, софтбоксы, ассистенты с отражателями. У стены — рейл с одеждой, перед зеркалом — визажист, маленькая рыжая девушка с кистями, разложенными как хирургические инструменты.
— Ева? — она обернулась. — Я Лика. Садитесь. Будем делать красоту.
Я села. Зеркало — безжалостное, студийное, увеличивающее каждую пору. Бледное лицо, тёмные круги, сухие губы. Белые кудри — единственное, что не нужно было трогать.
— Волосы шикарные, — Лика провела по ним рукой. — Натуральные?
— Да.
— Господи. Я бы убила за такие. Не трогаем, только чуть уложим. А лицо — минимально. Вы из тех, кого лучше не перекрашивать.
Она работала быстро — тон, скулы, глаза. Лёгкие штрихи, ничего лишнего. Я сидела и смотрела, как моё лицо в зеркале меняется — не сильно, но становится другим. Ярче, чётче, как будто кто-то прибавил контрастность. Как будто стёр три года и вернул ту девушку, которая стояла на сцене Седжона в чёрном платье и играла Шопена перед тысячей человек.
— Платье, — Лика кивнула на рейл. — Стилист подобрала три варианта, выбирайте.
Три платья. Чёрное — строгое, длинное, закрытое горло. Красное — открытая спина, разрез. И белое — простое, молочного оттенка, в пол, с длинными рукавами.
Я выбрала белое. Не знаю почему. Может быть — потому что оно было похоже на тот цвет, в который Женя красит всех принцесс в своих каракулях. Может быть — потому что в чёрном я была на конкурсе, а в красном — на том ужине с Тэджуном, в ресторане на крыше, перед тем как всё случилось. А белое — ничьё. Чистое.
Я надела его и посмотрела в зеркало.