— Мама, — прошептал он. — Папа красиво поёт.
Не «класиво». «Красиво». Чисто, правильно, без запинки — как будто этот момент потребовал от него слова без ошибок.
— Да, солнце, — сказала я. И голос у меня сел, и я откашлялась и отвернулась к стене, делая вид, что смотрю на расписание, приклеенное скотчем к двери. Потому что если бы он увидел моё лицо — он бы спросил, почему мама плачет, а я бы не смогла объяснить.
Концерт продолжался. Песня за песней, номер за номером — быстрые, медленные, сольные, групповые. Женя стоял перед экраном и смотрел — все полтора часа, не отходя ни на шаг, не прося ни есть, ни пить, ни в туалет. Стоял и смотрел, как его папа поёт для огромной толпы людей, и на его лице менялись выражения — от восторга к серьёзности, от серьёзности к чему-то похожему на задумчивость, которой не бывает у детей его возраста, но у него — была.
Когда Тэджун пел балладу — медленную, тягучую, с закрытыми глазами, один на сцене, — Женя вдруг прижался спиной к моим ногам, нашёл мою руку и вложил в неё свою ладошку. Маленькую, тёплую, липкую от мороженого. Не оборачиваясь, не отрывая глаз от экрана. Просто — нашёл и держал.
Я стояла за ним, и моя рука обхватила его ладонь, и мы стояли так — мать и сын, перед экраном, в бетонной комнате за кулисами стадиона, — и слушали, как Тэджун поёт. И это было так тихо, и так правильно, и так больно, что я перестала дышать.
Когда вышла Юри — белые кудри, голубые глаза, моя улыбающаяся копия в блёстках, — Женя повернулся ко мне.
— Мама, а эта тётя — это ты?
Я чуть не подавилась воздухом.
— Нет, милый. Это не я.
— Она похожа на тебя.
— Немножко. Но это другая тётя.
Он посмотрел на экран, где Юри пела рядом с Тэджуном, и нахмурился. Потом сказал — с абсолютной детской уверенностью, от которой у меня сжалось всё:
— Папа должен петь с тобой. Не с ней.
Я присела, обняла его, спрятала лицо в его волосах. Он пах яблочным соком, мороженым и детским потом — запах, который я знала лучше любого другого на земле.
— Мамочка, ты опять плачешь? — он повернулся в моих руках, потрогал мою щёку. — Опять от радости?
— Да, — прошептала я. — От радости.
Концерт закончился в девять. Зал взорвался, и грохот аплодисментов проходил сквозь стены, как землетрясение. Женя подпрыгнул на месте, захлопал в ладоши и закричал:
— Ещё! Ещё!
Потом — шум за дверью, голоса, топот. Коридор ожил — люди, рации, крики. Кто-то пробежал мимо нашей двери. Ещё кто-то. Мужской голос по-корейски — быстро, отрывисто.
Дверь распахнулась.
Тэджун стоял на пороге. Мокрый от пота — волосы прилипли ко лбу, рубашка потемнела, серебряные цепи висели криво. Грудь ходила ходуном — тяжёлое, быстрое дыхание после двух часов на сцене. Он выглядел так, как будто только что пробежал марафон, или вышел из драки, или сделал и то, и другое одновременно.