Дома — тишина. Аркадий Львович на кафедре, мама — в спальне, дверь закрыта. Я уложила Женю в кроватку, укрыла, постояла над ним минуту. Он спал, разбросав руки, и его ресницы подрагивали, и губы шевелились — беззвучно, сонно.
Я пошла к себе. Закрыла дверь. Легла на кровать — на ту самую кровать, где сегодня утром лежал Тэджун, и подушка ещё пахла им, и я уткнулась в неё лицом и лежала так, вдыхая этот запах, и думала.
Вчера в это время я стояла перед зеркалом в коридоре и надевала тёмно-синее платье, которое теперь валялось клочьями на полу гримёрки стадиона «Лужники». Вчера в это время я ещё не знала, как пройдёт этот вечер. Вчера — была другая жизнь.
А сегодня — сегодня на моей подушке его запах, в коридоре стоят мои порванные туфли, на шее — его следы, которые я замазала тональным кремом перед кафе. Сегодня мой сын говорит «папа» и ждёт мороженое. Сегодня хороший человек с серыми глазами ушёл из кафе, всё поняв и ничего не сказав. Сегодня — я не знаю, кто я. Женщина, которая нашла того, кого потеряла? Или женщина, которая снова наступает на те же грабли — бездумно, с разбегу, с открытыми глазами?
Телефон пискнул. Сообщение.
Тэджун: «Мороженое — три порции или четыре? Бабушке тоже?»
Я перечитала трижды. Бабушке тоже. Он написал — бабушке. Про мою маму, которая утром посмотрела на него так, как смотрят на стихийное бедствие, и сказала «сметана в миске». Он думает о ней. Или — хочет, чтобы я думала, что он думает о ней.
«Четыре, — написала я. — Аркадию Львовичу тоже.»
«Кто такой Аркадий Львович?»
«Мамин муж. Который пожал тебе руку за завтраком.»
Пауза. Три точки — он набирает.
«А. Да, вспомнил»
Я уставилась на экран.
«Да, — написала я. — Он хороший. Он два года растил твоего сына.»
Долгая пауза. Очень долгая. Точки появились и исчезли. Появились снова. Исчезли.
«Спасибо ему, — пришло наконец. — За это.»
И потом, сразу, без паузы:
«Мне пора. Приезжайте к семи. Не опаздывай.»
Не «пожалуйста». Не «если хочешь». «Не опаздывай» — как приказ. Как всегда.
Я убрала телефон. Полежала ещё минуту с лицом в подушке. Потом встала, открыла шкаф и поняла, что мне нечего надеть.
Потому что единственное вечернее платье, которое у меня было, — тёмно-синее, шёлковое, за последние деньги, — лежало порванным на полу чужой гримёрки. А розовое платье Юри висело на стуле в моей комнате, и я скорее вышла бы голой, чем надела его снова.
Я стояла перед шкафом — джинсы, футболки, свитера, две юбки — и думала, что три года назад в Сеуле у меня в гардеробной было двадцать платьев, которые купил мне Тэджун, и туфли на любой случай, и сумки, и всё это осталось в пентхаусе, когда я уехала, — я не взяла ничего, ни одной вещи.