Женя набрал воздуха и выдал громче:
— Налами-и-и касыта-а-а! — он вскинул руку с ложкой, как с микрофоном, и зажмурился точно так, как Тэджун на экране — точно так, с тем же наклоном головы, с тем же движением, — и я почувствовала, как по спине прошёл холод. Потому что он не мог этого видеть. Не мог копировать. Он делал это инстинктивно, изнутри, из какого-то места в себе, которое знало, как это — стоять на сцене и петь, — хотя ему два с половиной года и он ни разу в жизни не был на концерте.
Это было в нём. В крови. В генах. В тех самых чёрных раскосых глазах, которые он получил от человека на экране.
Мы с мамой переглянулись.
Тишина — если не считать Жениного пения и голоса Тэджуна из телевизора. Два голоса — взрослый и детский, чужие слова и русская тарабарщина, стадион на восемьдесят тысяч и кухня на десять квадратных метров. Отец и сын. Не знающие друг о друге. Поющие вместе.
— Да не спрячешь такое сокровище, — тихо сказала мама. Не мне. Себе. Или воздуху. Или тому, кто наверху решает, кому какие гены достанутся.
Аркадий Львович отложил вилку. Он смотрел на Женю — внимательно, с тем выражением, которое бывает у него перед Левитаном в Третьяковке. Восхищение. Чистое, незамутнённое, академическое восхищение.
— Талантище, — сказал он. — Абсолютный слух. В два с половиной — абсолютный слух. Это редкость, Ева. Один на десять тысяч. И голос — чистейший. — Он помолчал, повернулся к экрану, где Тэджун допевал припев, потом посмотрел на Женю. Потом — снова на экран. Потом — на Женю. И я увидела, как у него медленно, по миллиметру, приподнимаются брови. — И похож, — сказал он. — Невероятно похож на солиста этой группы. Просто одно лицо, только маленькое.
Тишина.
Мама не двигалась. Я не двигалась. Женя пел.
— Похож, — сказала я. И засмеялась с легкой истерикой. — Правда, похож.
Аркадий Львович посмотрел на меня. Потом на Женю. Потом опять на экран, где камера взяла Тэджуна крупным планом — скулы, глаза, линия бровей. Потом снова на Женю — скулы, глаза, линия бровей. И я увидела, как до него доходит. Медленно, как рассвет — сначала чуть-чуть, на краю, а потом — разом, целиком, до горизонта.
Он прикрыл рот рукой.
Я смотрела ему в глаза и молчала. Мама смотрела в стол и молчала. Тэджун пел с экрана. Женя пел за столом.
— Налами-и-и косата-а-а! Тинана-а-а!
Аркадий Львович медленно опустил руку. Снял очки. Протёр их — долго, тщательно, палец за пальцем. Надел обратно. Посмотрел на маму. Мама едва заметно кивнула.
Он больше ничего не сказал. Ни единого слова. Просто взял свою вилку и продолжил есть баклажаны. Но рука — я видела — слегка дрожала.