Я встала, пошла в ванную, включила холодную воду и плеснула себе в лицо. Посмотрела в зеркало — бледная, с тенями под глазами, кудри примяты с одной стороны.
Руки тряслись, пока я чистила зубы. Я стиснула щётку сильнее — не помогло. Дрожь шла не от рук — от где-то глубже, от солнечного сплетения, от того места, где живёт страх. Или предвкушение. Или и то, и другое, смешанное в такой коктейль, от которого хочется одновременно смеяться и блевать.
Вышла на кухню. Налила чай, обхватила кружку двумя руками. Горячее. Мне нужно горячее. Мне нужно перестать трястись. Мне нужно дожить до вечера и не свихнуться.
Босые шаги по паркету. Маленькие, частые, шлёп-шлёп-шлёп. Женя появился в дверях кухни — заспанный, с отпечатком подушки на щеке, плюшевый кот волочится по полу за одну лапу.
Он посмотрел на меня. Молча. Потом подошёл, задрал голову и заглянул мне в глаза — снизу вверх, внимательно, серьёзно, совсем не по-детски.
— Мамочка, всё хорошо?
У меня сжалось горло.
— Да, милый. Всё хорошо.
Он не отходил. Стоял, держался за мою штанину и смотрел. Чёрные раскосые глаза, ресницы — влажные после сна, кудряшки торчат во все стороны. Он чувствовал. На своей детской интуиции, на каком-то зверином, утробном уровне, который есть у маленьких детей и исчезает с возрастом — он чувствовал, что со мной что-то не так.
Я поставила кружку. Подняла его, посадила на колени. Обняла, прижала к себе, уткнулась лицом в его кудряшки, вдохнула — детский шампунь, карамель, тёплая сонная кожа. Поцеловала в одну щёку. В другую. В нос.
— Всё хорошо, моя радость. Я просто иду на концерт и немного волнуюсь.
Женя устроился у меня на коленях, привалился спиной к моей груди. Кот — на его коленях.
— Куда? — спросил он.
Я улыбнулась. Погладила его по макушке.
— Меня пригласили на концерт. Помнишь, ты подпевал дяде в телевизоре? Тому, который тебе понравился?
Женя подскочил. Развернулся ко мне — лицо загорелось, глаза стали огромные.
— Дядя из телевизола⁈ Я тоже хочу! Мам, я тоже хочу! Мне он нравится!
Удар. Под дых. Точный, безжалостный. Я стиснула зубы и заставила себя улыбаться — весело, легко, как будто всё в порядке, — а внутри что-то рвалось. Он тянулся к своему отцу. Не зная — кто этот человек на экране. Не зная — чьи у него скулы и глаза. Просто тянулся. Как подсолнух к солнцу. Инстинктивно, бессознательно, неостановимо.
— В следующий раз, солнце, — голос не дрогнул. Почти не дрогнул. — Обещаю.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мама появилась в дверях кухни. В халате, с мокрыми после душа волосами. Посмотрела на меня — одного взгляда хватило. Она увидела мои руки, вцепившиеся в Женю, мои глаза, мой рот, который улыбался, хотя всё лицо окаменело.