— Так, — сказала она решительно. — Дружок, мы идём в парк аттракционов. Карусели, сладкая вата, мороженое. Пусть мама собирается.
Женя слетел с моих коленей как ракета. Подпрыгнул, схватил кота за лапу, закрутился на месте.
— Ура! Бабуля! Я тебя люблю! Калусели! Моложеное!
— Одно мороженое, — мама подняла палец. — Одно, Женя. Не торгуемся.
— Два!
— Одно.
— Полтола!
Мама фыркнула. Подхватила его, унесла одеваться. Из комнаты — визг, смех, звук падающего кубика. Через десять минут они стояли в прихожей — Женя в кроссовках на липучках, мама в лёгком платье, Аркадий Львович — в льняном пиджаке, с рюкзаком, из которого торчала бутылка воды и угол альбома Левитана. Он никуда не ходит без альбома. На всякий случай — вдруг Женя спросит про искусство.
— Ева, — Аркадий Львович остановился у двери. Посмотрел на меня. Снял очки, протёр, надел. — Удачного вечера.
Он знал. После того ужина с телевизором — он знал. И ни разу не спросил. Ни слова. Ни намёка. Просто — «удачного вечера». И столько всего в этих двух словах, что я отвернулась, чтобы не расплакаться.
Женя подбежал ко мне в последний раз, чмокнул в коленку — до лица не дотянулся — и ускакал вприпрыжку к лифту. Дверь закрылась. Тишина.
Я осталась одна.
Шкаф. Распахнутые створки, вешалки, полки. Вся моя жизнь за три года: джинсы, свитера, футболки, две юбки, купленные на распродаже. Одежда женщины, которая не хочет, чтобы на неё смотрели. Одежда, в которой можно раствориться в толпе.
Но сегодня мне не нужно растворяться.
На самой дальней вешалке, за зимним пуховиком и Жениным комбинезоном — платье. Я купила его три дня назад. Одна, после работы, в маленьком бутике в Столешниковом переулке, куда зашла случайно — мимо шла, увидела витрину, остановилась. Зашла якобы посмотреть. Примерила якобы так, от нечего делать. Купила — на последние деньги, отложенные на летнюю обувь для Жени.
Шёлк. Тёмно-синий, почти чёрный — цвет ночного неба за несколько минут до полной темноты. Открытые плечи, тонкие бретели, длина — чуть ниже колена. Простое, без украшений, без блёсток, без всего. Но когда я его надела в примерочной — продавщица, молодая девчонка лет восемнадцати, сказала: «Ого. Вам вообще ничего больше не нужно. Просто вы и это платье».
Я надела его. Застегнула маленькую пуговицу на спине — долго, пальцы не слушались. Босиком подошла к зеркалу.
Белые кудри на тёмном шёлке. Открытые плечи, бледная кожа, голубые глаза. Я была похожа на лунный свет. На ту мелодию, которую он вытатуировал на своих рёбрах.
Не думать. Не думать об этом.
Туфли — единственные на каблуке, чёрные, купленные ещё в Сеуле. Я хранила их три года — не знаю зачем. Может, ждала именно этого дня. Серьги — маленькие серебряные капли, мамин подарок на двадцатилетие. Духи — мамины, потому что своих у меня нет уже два года. Вишня и что-то тёплое, древесное.