Сначала я не услышала. Шёл рекламный блок — что-то про йогурты, про стиральный порошок, про автомобили. Фоновый шум, который мозг фильтрует и не пропускает. Но потом реклама закончилась, и ведущая вечерних новостей — блондинка с идеальной укладкой — сказала:
— А теперь — о культурных событиях. Москва готовится к одному из главных концертов года. Двенадцатого июня на стадионе «Лужники» выступит южнокорейская группа Stray Light в рамках мирового турне. Билеты на московский концерт были распроданы за двадцать три минуты, установив абсолютный рекорд…
Я замерла с хлебом в руке.
На экране — кадры. Стадионы, огни, толпы с лайтстиками. И они — пятеро на сцене, в чёрном, в свете софитов. Камера наезжала на каждого, но я видела только одного. Центр сцены. Микрофон у губ. Чёрные волосы, падающие на глаза. Скулы, которые я знала наизусть — каждую линию, каждый изгиб, — потому что каждый день видела их копию на лице своего сына.
Тэджун пел.
Я не знала эту песню — новую, незнакомую, с тяжёлым битом и надрывным припевом. Но его голос — его голос я узнала бы из тысячи, из миллиона, из любого шума на земле. Низкий, с хрипотцой на верхних нотах, с той вибрацией, которая проходит не через уши, а через рёбра, через позвоночник, через всё тело насквозь.
И тут Женя поднял голову от тарелки.
Он смотрел на экран. Ложка замерла на полпути ко рту, рот приоткрылся. Чёрные раскосые глаза — огромные, неподвижные — смотрели на экран, не мигая. Как загипнотизированный. Как будто услышал что-то, что звучало лично для него.
А потом он начал подпевать.
Тихо сначала. Почти беззвучно. Губы шевелились, подбирая что-то к мелодии, и я увидела, как он хмурится — сосредоточенно, серьёзно, совсем не по-детски — пытаясь попасть в ноты. Слов он не знал — откуда ему знать корейский, — но он делал то, что делают все дети, которые слышат песню на чужом языке: он подставлял свои слова. Русские, бессмысленные, подобранные по звучанию.
— Нан-нинаму-у-у… салас-тимала-а-а…
Тэджун на экране выводил припев — высокий, чистый, с закрытыми глазами. И мой сын — за кухонным столом, с пармезаном на подбородке, с вилкой-жирафом в руке — пел вместе с ним. Не в такт, не в тон. Но голос — господи, его голос. Тонкий, звонкий, как хрустальный колокольчик, и чистый. Абсолютно, пронзительно чистый. Интонация — безупречная. Он не попадал в слова, но попадал в каждую ноту. В каждую.
В два с половиной года.
Мамина ложка звякнула о тарелку. Я повернулась к ней. Она смотрела на Женю — неподвижно, не дыша, с лицом человека, который видит то, чего не хочет видеть.