По палате пронесся вздох облегчения, а затем — восхищения. Я видел, как они обмениваются взглядами. Они поверили. История была дерзкой, логичной и, главное, позволяла всем сохранить лицо. Она выставляла покойного царя хитрым стратегом, а меня — его достойным преемником.
«Съели, — с холодным удовлетворением подумал я. — Теперь эта история — официальная правда. И любой, кто посмеет ее оспорить, будет не только моим врагом, но и противником „хитроумного замысла“ покойного государя».
— Так поможем же покойному государю довести его дело до конца! — зычно крикнул князь Одоевский. — Собрать войско и удавить змееныша!
— Верно! В поход! — поддержал его Хованский.
Решение было принято. Я повернулся к дьяку Власьеву.
— Афанасий Иванович, сколько у нас войска в Москве?
— Стрелецких приказов двенадцать, общей численностью до десяти тысяч, — отрапортовал тот. — Да конницы со служивыми тысячи три собрать можно будет.
«Тринадцать тысяч… — прикинул я. — Но всю эту ораву из Москвы не уведешь. Оставлять за спиной столицу без сильного гарнизона — самоубийство. Нужно достаточно сил, чтобы разбить казаков наверняка, но не более».
— Хорошо. Москву оголять нельзя. Поход возглавлю я сам. Со мной пойдут три тысячи стрельцов и полторы тысячи всадников. Этой силы хватит. Правой рукой моей в походе будет князь Воротынский. Одним из воевод — князь Рубец-Мосальский.
Я обвел взглядом Думу. Все молча кивали, одобряя.
— А как же быть с грамотами обличительными? — спросил кто-то.
— Напишем, — решил я. — Но не как оправдание. Объявим «Петра» вором и разбойником и назначим награду за его голову.
— И еще, бояре, — добавил я. — Грамоты о созыве Земского собора еще не разосланы, хоть мы и вели об этом речи. Пора бы и дату назначить.
После недолгого обсуждения решили: созвать Земский собор на конец июля. Как раз пока доставят, пока народ выберут, там и прибудут.
Бояре, гудя, как потревоженный улей, расходились из Грановитой палаты. В их глазах я видел разное: облегчение, страх, восхищение моей дерзостью, а у кого-то — затаенную зависть. Но никто не сомневался — в Москве есть власть, и у этой власти есть воля.
Кивком я подозвал тех, кто был мне нужен. Воротынский, Власьев, Хованский и Волынский, поняв знак, отделились от толпы и молча последовали за мной и моими родичами в кабинет.
Дверь за нами закрылась, отсекая шум и суету. Здесь, в тишине, атмосфера была иной — не показной, а деловой. Я не стал садиться, прошелся по комнате, собираясь с мыслями. Все смотрели на меня, ожидая продолжения.
— Дума свое слово сказала. Теперь — дело, — начал я, останавливаясь у стола. — Я ухожу с войском. Но Москва не может остаться без твердой руки. На время моего отсутствия вся власть в городе и приказах будет в руках боярской думы, но истинно оставляю Москву на вас!