— Также я оставлю Прокопа и два десятка с полка. Они станут стражей при Мнишеках. Ни на шаг от них. Кормить, поить, но глаз не спускать. Если они попытаются сбежать или поднять хоть малейший бунт, если к ним явится хоть один подозрительный человек — приказ один. Рубить всех на месте. Без лишних слов.
Дед довольно усмехнулся.
— Иезуиты заговорили, — подал голос дядя Поздей.
— Это славно, что говорят? — глянул я на него.
— Начали рассказывать. Подтверждают, что их главной задачей было склонить покойного Дмитрия к унии с Римом. А также добиться разрешения на открытие по всей Руси католических школ — коллегиумов, как они их называют. И, само собой, убедить его отдать обещанные королю Сигизмунду земли — Смоленск и Северскую землю.
— А царица Марина? — спросил я.
— Попытка посадить ее на престол, — дядя усмехнулся, — удачи попытали, очень уж удачно все сложилось, и только ты был помехой, как они думали. Объявили бы, что Марина понесла от государя, никто бы ее не тронул.
Я кивнул. Картина становилась все яснее. Внутренние враги, внешние враги, идеологические враги — все сплелось в один тугой узел, который мне предстояло разрубить.
«Теперь Москва за спиной не вспыхнет, — подумал я с холодной решимостью. — Можно и на войну».
Следующие два дня Москва гудела. Но это был уже не гул бунта, а деловитый, организованный шум военных сборов. Из кремлевских арсеналов денно и нощно вывозили оружие, порох и свинец. На кузницах стучали молоты, подковывая сотни коней. Скрипели телеги, груженые мукой, сухарями и солониной.
Я приказал посадить стрельцов на коней. Пехота, привыкшая сражаться за гуляй-городами или стенами крепостей, теперь превращалась в подобие драгун. Стрельцы ворчали, но это для них не ново. Добраться до места конно, а там пеший огненный бой.
В утро перед самым уходом, когда уже облачался в походные доспехи, я позвал к себе в опочивальню деда. Он вошел, суровый и молчаливый, и помог мне затянуть ремни стального нагрудника.
— Все готово, деда, — сказал я, проверяя, как сидит меч. — В Москве порядок, войско собрано.
— С Богом, внучек, — просто ответил он.
— Есть еще одно, последнее дело, — я посмотрел на него. — Жена Дмитрия Шуйского, дочь Малюты. Негоже ей в миру оставаться, когда муж ее — изменник.
Я увидел, как блеснули его старые глаза. Он все понял.
— Как войско выйдет из города, отправишь ее на постриг. В тот самый монастырь, к моей тетке Марии. Будет ей от меня подарок.
Дед хмыкнул в бороду, и в этом звуке было все — и понимание, и одобрение.
На Соборной площади уже стояли полки, готовые к выступлению. Море голов, лес знамен. Я вышел на крыльцо. Ко мне приблизились бояре, остающиеся в Москве: Власьев, Хованский, Волынский. Я коротко простился с каждым, отдав последние напутствия. Рядом со мной, прямой и собранный, уже стоял Михаил Скопин-Шуйский. На его лице не было и тени прежних сомнений — лишь стальная решимость воина, идущего в свой первый настоящий поход под началом государя, которому он присягнул.