Густая краска залила его щеки и шею, в глазах вспыхнул огонь оскорбленной чести.

— Меня никто не звал! Никто! — выкрикнул он срывающимся от волнения голосом. — А ежели бы и позвал, я не пошел бы с ними! Дядя знал это! Знал, что я откажусь марать руки в таком грязном деле! Вот, наверное, и не позвал!

Я молча кивнул, внимательно наблюдая за его реакцией, за тем, как ходят желваки на его лице, за сжатыми в кулаки руками. Он был искренен в своем гневе.

— А коли узнал бы… доложил бы на родичей своих?

Он замер. Вся краска сошла с лица. Вопрос повис в мертвой тишине кабинета, тяжелый, как топор палача. Он опустил взгляд в пол, и я видел, как мучительно работает его мысль. Молчание затягивалось. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он снова поднял на меня глаза. В них уже не было гнева — лишь смертельная усталость и готовность ко всему.

— Нет, княже, — выдохнул он. — Не доложил бы. Это родичи мои… как бы я мог.

— И, несмотря на то что они предали крестное целование? Предали царя? — уточнил я, нанося последний, контрольный удар.

Он не ответил. Лишь раз медленно кивнул, принимая свою судьбу. В его взгляде читалось: «Да. Я знаю, что это предательство. И готов за это умереть».

Я смотрел на него, и в наступившей тишине кабинета холодный расчет сменился чем-то вроде уважения. Он не солгал. Лжец, пытаясь спасти свою шкуру, без колебаний ответил бы «да, донес бы!». Он бы предал родных на словах так же легко, как его дядья предали царя на деле. А этот сказал правду, зная, что она равносильна смертному приговору. Его молчаливый кивок был не знаком согласия с моей правотой, а знаком принятия своей судьбы. Его честность — высшее доказательство благородства.

Я уже открыл было рот, чтобы озвучить свое решение, но он опередил меня.

Михаил Скопин-Шуйский, считая, что его судьба решена и впереди лишь плаха, медленно, с достоинством поднялся с лавки. А затем, сделав шаг вперед, тяжело опустился на колени. Движение это было лишено унижения, в нем была лишь последняя, отчаянная просьба.

— Милости прошу, не для себя, княже, — голос его был глух, но тверд. Он не просил, он молил. — А для жен родичей моих. Оставь их в живых, княже, невинные в делах мужей. Меня же казни с остальными родичами.

Я медленно подошел и положил руку ему на плечо.

— Встань, князь. Негоже человеку твоей стати на коленях стоять.

Он, шатаясь, поднялся, все еще глядя на меня с отчаянной мольбой. Он ждал ответа, приговора. Но вместо этого я, отпустив его плечо, отошел к окну и начал рассуждать вслух, будто сам с собой.

— А давай представим, князь, что все у твоего дяди Василия получилось. Вот случилась такая оказия, и он стал царем…