— Думы тяжкие одолевают, — ответил он сдержанно, но уже без той ледяной враждебности, с которой, видимо, готовился встретить допрос. — Сон бежит от меня.

Я молча кивнул, принимая его ответ. Взгляд мой смягчился, я медленно прошелся по кабинету, давая ему мгновение, чтобы прийти в себя. Тишину нарушал лишь треск воска в высокой свече на столе.

— Верю, — наконец произнес я, и голос мой звучал тихо, почти сочувственно. — Весь твой мир рухнул в один день. Род, которому ты был верен, оказался в яме предательства. Нелегко это принять и понять.

Я остановился у стола, повернувшись к нему. Видно было, как он с благодарностью ловит эту нотку понимания, как немного расслабляются плечи. Он, видимо, решил, что самое страшное позади.

— На меня тоже свалилась ноша, которой я не просил, — продолжил я все тем же доверительным тоном, создавая видимость общей проблемы. — И мне, как и тебе, нужны ответы…

Я замолчал, сделав шаг к нему. И в этот миг все изменилось. Мой голос, когда я заговорил, утратил всякую теплоту, став жестким и холодным.

— И вот какой ответ мне нужен в первую очередь, князь. Как же так вышло, что вечером перед нападением ты лично забрал из царских палат государеву саблю?

Удар был нанесен.

Я видел, что лицо Скопина утратило всякий цвет, став белым, как полотно. Он резко втянул воздух, и его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.

Несколько мгновений он просто молчал, опустив голову, и я видел, как ходят желваки на его скулах. Наконец, он медленно, с огромным усилием, поднял на меня глаза. В них было лишь отчаяние и осознания того, как глупо его использовали.

— Дядя, князь Василий Иванович, просил принести, — голос Михаила был хриплым, но он заставил себя говорить ровно. — Сказал, что нашел мастера, который сделает для царской сабли чудесные ножны, и что каменья для украшения уже готовы. Я… — он запнулся, — поверил ему.

Рассказ звучал гладко. Слишком гладко? Нет, скорее, по-юношески доверчиво. История мальчика, который безмерно уважал своего старшего дядю и не мог даже в мыслях допустить, что тот способен на такое чудовищное предательство. Он был пешкой, которую сыграли втемную. Я решил поверить. Но вера моя не прощение. Это инструмент, чтобы вскрыть его до самого дна.

— Допустим, я верю в рассказ про ножны, — произнес я, и от моего спокойного тона Скопин, кажется, немного воспрял духом. Но я тут же обрушил на него новый удар. — Но это лишь говорит о том, что ты был слепым орудием в руках изменников.

Он снова побледнел, осознав всю тяжесть этого вывода.

— Теперь ты должен ответить на главный вопрос, — я подался вперед, не давая ему опомниться. — Почему, когда они перешли черту, когда ударили в набат и пошли проливать кровь, тебя не было с ними?