Только я вышел из дворца, как из полумрака вынырнул Елисей. Проныра, а не человек, всегда там, где нужен.

— Голова, — зашептал он, и глаза его азартно блестели. — Пока ты с Головиным возился, я тут посидел со слугами да со стольниками, что при бывшей царице служили. Поспрашивал, посулил…

— И? — прервал я его.

— Главный их чернец, духовник Марины, пан Савицкий. Его мы уже взяли, молчит. Как воды в рот набрал. Но слуги его все рассказали. Вся остальная их братия отсиживается на подворье у польского посла, пана Гонсевского. Уверены, что там их никто не тронет, да и искать не будут.

«Подворье посла… — мелькнула мысль. — Змеиное гнездо. Если я сейчас пойду к племяннику за приказом, можем упустить время. Чернецы эти не дураки, разбегутся еще поди. Нет. Решать надо здесь и сейчас. Андрей дал мне дело, мне его и доводить до конца».

— Народ собирай, живо. В гости наведаемся, — приказал я.

И через десяток минут почти семь десятков было готово. И из полка, и Агапка со своими, и люди Волынского, и три десятка стрельцов.

Мы выехали в сторону польского подворья. Разговор с послом предстоял не из легких, но теперь, когда главные изменники сидели по подвалам, я чувствовал в себе силу и правоту. Мы на своей земле. И никакое посольское право не укроет шпионов и смутьянов.

Москва гудела. Ото всех церквей доносился тяжелый, скорбный колокольный звон. Он не призывал к молитве, а будто бы давил на плечи, расползаясь по улицам вместе с утренним туманом. Люди толпились на углах, у ворот монастырей, на площадях. Лица у всех были растерянные, испуганные. Кто-то плакал в голос, кто-то крестился, глядя на маковки церквей. До нас долетали обрывки разговоров:

— Не верю! Не мог государь умереть! Он молодой, здоровый…

— Ляхи погубили! Точно тебе говорю, извели своими бесовскими яствами!

— А я слышал, бояре-изменники руку приложили…

— Что ж теперь будет-то, Господи…

«Как натянутая тетива, — подумал я, глядя на эти толпы. — Один громкий крик, одна искра — и снова полетит стрела бунта, только теперь уже не пойми в кого. Племянник прав, нужно душить гадину быстро, пока город в горе, а не в ярости».

Подворье посла было настоящей крепостью: высокий каменный забор, массивные ворота, на которых дежурила собственная стража — усатые ляхи в кунтушах и с саблями на боку. С нахрапа такие не возьмешь.

Я оставил отряд в переулке, а сам подошел ближе с Елисеем и одним из стольников — молодым, но спесивым на вид парнем в дорогом кафтане.

— Пойдешь ты, — сказал я стольнику. — Вид у тебя боярский. Подойдешь к воротам и потребуешь пана посла. Скажешь — срочная весть от Боярской Думы и князя Старицкого. Говори громко, уверенно. Как только ворота отворят, чтобы тебя впустить, — это наш знак.