— И серебром, княже, и соболями, и иным товаром… — Он начал говорить быстрее, словно прорвало плотину. — Что труднее сосчитать, то и брал… Пошлинные недоимки списывал за долю малую, цены для царского двора завышал… Выделял мало из казны, а писал много.

— Где прячешь?

— В подклете у себя на подворье… да у шурина в Коломне часть… Все отдам, княже! До последней полушки!

— Отдашь, — кивнул я. — Теперь главное. Кто еще? Кто с тобой воровал? Имена.

Головин замялся, его взгляд забегал. Это был последний рубеж — сдать подельников.

— Не тяни, Василий, — надавил я. — Или мне отдать тебя деду на «беседу»? Он у меня старой закалки, разговоры любит долгие.

Казначей вздрогнул и торопливо закивал.

— Дьяк Янов, что в Поместном приказе сидит… Ефимьев Семен… Нелюбов Василий… Да многие… Кто от подношений не отказывался, кто сам приворовывал…

Сутупов едва успевал скрипеть пером, записывая имена. Картина вырисовывалась страшная — прогнила вся верхушка приказной системы.

— Хорошо, — прервал я его. — Теперь о другом. Сколько сейчас в государевой казне осталось? По-честному.

— Мало, княже… очень мало… — Головин съежился еще больше. — Тысяч сорок.

— Почему так мало? Куда тратилось? — нахмурился я.

— Так… на пиры эти свадебные ушло много… на наряды царице и ейным ляхам… на подарки Мнишеку. Государь не считал, велел давать, сколько просят. А они просили много. Казна почти вся и разошлась…

Я стиснул зубы. Значит, я сел на пустой сундук. Это сильно осложняло дело.

— Последний вопрос, Василий Петрович. Что Мацей пообещал тебе за помощь? За грамоту, за печать твою?

— Место… место в новой Думе, когда государыня Марина Юрьевна править станет, — выдавил Головин. — И долю малую с новгородских и псковских торговых пошлин… Сказал, что скоро вся торговля с Европой через их руки пойдет.

Теперь все встало на свои места. Это был не просто бунт, а продуманный государственный переворот с далеко идущими планами.

— Все записал, Богдан Иванович? — повернулся я к дьяку.

— Все, князь Андрей Владимирович, — тут же кивнул он.

— Дай ему. Пусть руку приложит.

Сутупов протянул лист Головину, и тот приложился малой печатью.

Я взял документ, внимательно прочел, посыпал песком и аккуратно свернул.

«Вот и поводок для всей приказной своры. И удавка для поляков», — подумал я с мрачным удовлетворением.

— Увести, — бросил я сторожам. — Деда, собери малый совет, Воротынского и Власьева еще туда да наших.

Интерлюдия. Поздей.

С Головиным все просто оказалось, на подходе к кремлю его прихватили под белы рученьки. Я лично отвел его к одной из палат, запер, а там и сторожей поставил, наказав, чтобы и мышь мимо них не проскользнула. На душе было муторно, но и спокойно — одна змея в мешке.