На одном дыхании выдал Ежи, с непередаваемым польским акцентом, это даже смотрелось забавно. В особенности его оправдания.
— Самовольничал, сказываешь? — Я прищурился. Взгляд мой стал тяжел, и Мнишек под ним так и съежился. — Любопытно. Особливо если учесть, что этот «самовольный» Мацей приволок с собой сотню стрельцов да гвардию иноземную. Уж не вы ли, часом, пособили ему силу такую собрать?
— Помилуйте, княже! — Мнишек аж подпрыгнул на лавке. — Да как такое и подумать можно! Я… я был убит горем по государю! Все думы мои были лишь о нем да о дочери моей горемычной, что вдовой осталась!
Он картинно шмыгнул носом. «Лицедей хренов, — с омерзением подумал я. — Хвостом виляет, что твой пес шкодливый».
Тут Марина Мнишек, до сего хранившая горделивое молчание, не стерпела:
— Батюшка! Полно вам унижаться перед этим! — Голос ее, хоть и дрожал, был полон спеси. — Я — царица! И я требую, чтобы со мной и с отцом моим обходились как подобает! А Мацей… он, может статься, и переусердствовал, движимый скорбью да желанием покарать душегубов моего августейшего супруга!
— Душегубов, говорите, ваше… «величество»? — медленно, с ядовитой усмешкой, протянул я. — И кого же вы так прытко в душегубы записали? Уж не меня ли, князя Старицкого, который вчера на этой самой площади грудью встал на защиту вашего «супруга» от сабли Василия Шуйского? Ежели вы вообще что-либо видели из окон дворца, окромя нарядов своих пышных?
Марина вспыхнула.
— Я… я ведаю, что вы завсегда недолюбливали супруга моего! И Шуйский… может статься, вы с ним заодно были! Путь себе к престолу расчищали!
— К престолу, значит? — Я откровенно расхохотался, но смех мой был злым и не сулил ничего доброго. — Да кабы я к престолу путь себе искал, пани Марина, не стал бы я вашего муженька от Шуйского спасать, а преспокойно выждал бы, пока они друг дружку не перегрызли! И уж точно не стал бы нонче время на пустые разговоры с вами тратить, а отправил бы вас обоих туда же, куды и Мацея — в подклет!
От моих слов и тона Мнишеки заметно побледнели. Ежи снова залепетал что-то о своей невиновности и преданности, а Марина, хоть и силилась сохранять гордый вид, уже не смела поднять на меня глаза.
В этот самый миг дверь тихонько приотворилась, и появился Елисей. Он быстро подошел ко мне и, наклонившись, прошептал на ухо.
— Мацей заговорил, да и сотник стрелецкий. Сначала запирались а сейчас соловьем поют. Первые его слова о Мнишеке были.
Я слушал, не меняясь в лице, но внутренне усмехнулся.
— Добро, Елисей, ступай, — кивнул я ему. — Жди за дверью.