Меня провели в одну из опочивален, где на высоком ложе, уже укрытый парчовым покрывалом, лежал тот, кто именовался царем и великим князем Дмитрием Иоанновичем. Возле него, со скорбными лицами, стояли лекари — старик-русич и немцы из аптекарского приказа. Увидев меня, они почтительно поклонились.

Я подошел к ложу. Лицо Дмитрия, уже тронутое печатью смерти, было мертвенно-бледным, с заострившимися чертами. На голове, под сбившейся повязкой, виднелась страшная рана.

«Высоко ты забрался, парень, — подумал я, глядя на него без жалости, скорее с холодным, отстраненным пониманием. — На самый престол московский. И ведь почти получилось. Но сам же ты себе эту яму и выкопал. Слишком много врагов нажил, слишком многим поверил, слишком на ляхов своих понадеялся. И вот итог».

Я покачал головой. Властелин огромной страны, а сегодня — бездыханное тело.

— Вы сделали все, что могли? — тихо спросил я у немца-лекаря.

Тот лишь скорбно развел руками.

— Раны его были тяжелы, княже. Боюсь, он так и не пришел в себя.

Я кивнул и отвернулся. Этот акт драмы был окончен.

Войдя в Грановитую палату, я велел усилить охрану у входов. Палата теперь казалась пугающе огромной и тихой. Лишь эхо моих шагов гулко отдавалось под высокими сводами, когда я принялся мерить ее взад-вперед.

«Царь мертв, — эта мысль теперь была неоспоримой данностью. — Это меняет все. Формально, до решения Думы и Земского собора, я, как первый боярин, взявший на себя ответственность, имею наибольшие права на временное управление. Но это „формально“. На деле же — шаткое равновесие».

Я остановился перед царским троном, пустым и холодным.

«Мнишеки, — мысль переключилась на поляков. — Марина — теперь уже вдова, но все еще именует себя царицей. За ней — отец, Ежи Мнишек, и вся польская партия при дворе. Они попытались меня убрать. Значит, видят во мне угрозу. И это хорошо. Боятся — значит, считаются с моей силой».

Я потер лоб. Усталость давала о себе знать. Нужно было поговорить с ними, понять их намерения. И решить, что делать дальше. Заложники, которых можно будет использовать в будущей игре с Польшей? Или лучше просто прикопать всю семейку на заднем дворе и забыть.

Минут через двадцать — время в этой напряженной тишине тянулось мучительно медленно — двери палаты отворились, и вошел дядя Поздей и Олег с десятком воинов. Поздей был злой, рука перевязана, свежей тряпицей, на которой уже проступала кровь. За ними двое моих сторожей втащили упирающегося Ежи Мнишека и бледную, но все еще гордую Марину.

— Вот, княже, — прохрипел дядя Поздей, указывая на пленников. — Едва не упустили этих голубков.