— И Мацей, — я чуть прищурился, — он тоже из их числа?
— Да, да! И Мацей! — с готовностью подтвердил Мнишек. — Он самый главный смутьян! Это он, я уверен, и подбил Марину отдать тот приказ безумный! А с ним еще были Анджей Лявицкий да Станислав Гродзицкий, они со свадебным поездом Марины прибыли, дабы усилить здесь влияние католическое! И еще пятеро езуитов, имен их не упомню, но они все заодно! Они хотели использовать дочь мою, ее горе, ее… ее неопытность в делах государственных! А я… я пытался ее предостеречь, да разве ж женщина послушает советов разумных, когда вокруг столько льстецов да нашептывателей⁈
Он говорил долго, с каждым словом все больше «топил» своих соотечественников и духовников дочери, пытаясь выставить себя и Марину лишь невинными жертвами иезуитских козней.
«Хитрый лис, — подумал я. — Пытается всю вину на езуитов свалить, а себя представить чуть ли не спасителем от их влияния. И дочь свою выгораживает, как может, представляя ее слабой женщиной, попавшей под дурное влияние. Что ж, это уже кое-что. По крайней мере, он готов говорить. И готов предавать своих».
Марина слушала отца с широко раскрытыми глазами, в которых изумление боролось с гневом и отчаянием. Кажется, такой откровенной подлости она от него не ожидала.
Информация была ценной. Иезуиты… я и раньше догадывался об их влиянии, но теперь у меня были конкретные имена и факты. И главное — готовность Мнишека свидетельствовать против них, лишь бы спасти свою шкуру.
— Весьма любопытно, воевода, — произнес я наконец, когда он замолчал, тяжело дыша. — Весьма любопытно. Стало быть, вы утверждаете, что ни вы, ни ваша дочь не причастны к утреннему нападению, а всему виной — козни езуитов, которые хотели использовать царицу Марину в своих целях? И Мацей действовал по их наущению?
Мнишек яростно закивал.
— Именно так, княже! Клянусь вам! Мы сами жертвы!
«Жертвы, значит, — усмехнулся я про себя. — Ну что ж, поглядим».
Я прошелся по кабинету, давая Мнишеку немного успокоиться, а самому — обдумать услышанное.
— Постойте, воевода, — будто бы что-то вспомнив, остановил я его, когда он уже начал было немного приходить в себя. — Еще один вопрос, покуда не забыл. Грамота та, коей ваш Мацей сегодня утром так усердно размахивал… Уж больно любопытно мне стало. Неужто сама царица Марина ее подписала? И печать там чья стояла, не припомните? Уж не государева ли?
Ежи Мнишек, который уже было немного воспрял духом, снова сник. Он бросил быстрый взгляд на дочь, потом на меня.
Марина гордо вскинула подбородок:
— То была моя воля и мой приказ! И печать…