Когда Елисей вышел, я снова вперил взгляд в Ежи Мнишека. Злость, кипевшая во мне после утреннего нападения, требовала выхода, но ум подсказывал действовать тоньше.
— Так вот, — голос мой стал ледяным, но внешне я оставался невозмутим. — Ваш верный Мацей, коего люди мои нонче весьма убедительно расспрашивают, уже начал сказывать речи весьма любопытные. И ведаете ли, Ежи, его сказ несколько разнится с вашим. Он утверждает, что именно вы, вкупе с несколькими иными ретивыми панами, порешили, что смерть Дмитрия — это прекрасный повод сделать вашу дочь полновластной царицей, а себя — ее опекуном. И что именно вы отдали приказ Мацею устранить меня как главную помеху вашим великим замыслам. Что скажете на сие, пан Мнишек?
Лицо воеводы покрылось бисером пота. Он судорожно сглотнул, его глаза забегали, как у пойманного вора.
— Это… это навет! Гнусная ложь! Оговорил он меня! Я… я ничего такого не замышлял!
— Не замышляли? — Я медленно поднялся из-за стола и подошел к нему вплотную, нависая над съежившимся поляком.
— А кинжал, который вы супротив людей моих обратить пытались? Это тоже «навет»? А попытка к бегству? Аль, может, скажете, что и вооруженный отряд к моему подворью заявился просто так? Полно вам вилять, воевода! Я не вчера на свет родился и цену словам вашим знаю. Говорите правду, покуда у меня еще есть терпение слушать. Кто еще был с вами? И какую роль во всем этом играла ваша дочь, «царица» Марина, что так смело меня в убийстве мужа своего винит?
Я в упор смотрел то на перепуганного Мнишека, то на его дочь. Марина, услыхав последнюю фразу и смекнув, что ее собственная неосторожность может ей дорого обойтись, закусила губу, но гордости не теряла.
Ежи Мнишек, казалось, понял, что дальнейшие отпирательства бессмысленны. Он бросил затравленный взгляд на дочь, потом на меня. Лицо его исказила гримаса отчаяния, и он вдруг заговорил, торопливо, сбивчиво, словно боясь, что я его оборву:
— Княже! Не слушайте ее! Не ведает она, что несет! Горе… женское горе разум помрачило! Это все они… езуиты! Они всему виной!
Мнишек, поймав мой взгляд, зачастил еще быстрее:
— Да, да, княже, именно езуиты! Они давно уже сети свои плели вокруг покойного государя… и вокруг Марины. Особливо ее духовник, Каспар Савицкий, да этот Миколай Чижовский, что себя Циховским кличет! Они беспрестанно нашептывали ей, что она должна влиять на государя, дабы тот обещания исполнял, данные стороне католической, дабы орден их поддерживал. Савицкий этот… он же грамотки свои тайные вел, где все подмечал про государя, все его слабости… Они тут надолго обосноваться рассчитывали, чернецы эти!